Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

Обрадованный Гант слабо улыбался, пыхтя время от времени сигарой непривычно, неуклюже и как-то жалко, но с надеждой, как это делают тяжело больные люди.

К часу дня Гант начал снова стонать от боли и умолял сына, чтобы он поскорее отвез его домой. Когда они вернулись и встали перед домом, Люк остановил коляску и стал помогать отцу вылезать. Его заикание, чрезмерная заботливость и назойливые предложения помощи, напротив, только взволновали и раздосадовали старика, который, по-прежнему слабо постанывая и всхлипывая дрожащими губами, раздраженно сказал:

— Нет, нет, нет. Просто оставь меня в покое. Я хочу хоть минутку побыть один, в покое, я прошу тебя, ради Иисуса!

— Н-н-ну ладно, п-п-папа, — сказал Люк с искренним радушием. — Т-т-ты сам с-с-себе д-д-доктор. Тогда я просто з-з-закачу коляску на крыльцо, а затем п-п-пойду в твою комнату и п-п-помогу тебе по-быстрому.

— О Господи Иисусе, меня не волнует, что ты будешь делать… Делай что угодно, — простонал Гант. — Я в агонии… О Иисусе! — вскрикнул он. — Это страшно, это ужасно, это жестоко… просто оставь меня в покое, я прошу тебя! — продолжал всхлипывать он.

— Н-н-ну да, л-л-ладно, да, сэр, да, п-п-папа… Ты сам себе д-д-доктор, — сказал Люк. — Ты н-н-нормально сам с-с-справишься? — тревожно переспросил он, наблюдая, как его отец, тяжело опираясь на трость, начал подниматься по каменным ступеням дорожки, ведущей к дому.

— Ну да, да, сынок, — Элиза, которая услышала их голоса и вышла на крыльцо, сказала дипломатично, видя, что доброжелательная, но утомительная своим нескончаемым заиканием забота Люка начала раздражать его отца. — Мистер Гант не хочет никакой помощи; ты давай-ка, просто поставь коляску наверх, сын, и оставь его в покое, он в состоянии все сделать сам.

И Люк, бормоча уважительно: «Н-н-ну да, л-л-ладно, да, сэр, да, п-п-папа… Ты сам себе д-д-доктор», — остановился, поднял коляску на дорожку и начал толкать ее к дому, однако прежде бросив обеспокоенный взгляд на старика, который медленно и слабо полз в сторону крыльца. Несколько секунд Элиза стояла, изучая их обоих, а затем повернулась и встала, глядя в раздумьях на собственный дом, прежде чем снова войти. Она сложила руки и сильно поджала губы с выражением задумчивости на лице, в котором отражалась вся гордость владения, вся ее жизнь, все неразрывное единство с этим разваливающимся старым домом.

Именно в этот момент, в то время как она стояла там, на тротуаре, глядя на дом, случилось ужасное. Гант, по-прежнему слабо постанывая, почти добрался до нижней ступеньки лестницы, как вдруг пошатнулся, исторг крик боли и ужаса; в этот момент его трость с грохотом упала на бетонную дорожку, он прижал крупные руки к паху в жалком отчаянном жесте и громко закричал: «О Иисус! Помоги, спаси меня! Спаси меня!» — и упал на колени, все еще пытаясь зажать могучими руками свои внутренности.

Еще до того, как подбежала к нему, Элиза вся покрылась мурашками от зрелища, которое представлял собой ее муж. Кровь лилась из него потоками; яркая артериальная кровь уже намочила бетонную дорожку, тяжелая черная ткань брюк Ганта тоже вся испачкалась, стала пурпурной от крови; кровь потоком лилась сквозь пальцы старика, покрывая его большие руки. Он истекал кровью; очевидно, открылось кровотечение из паховых артерий.

Элиза бросилась к нему своей сильной неуклюжей походкой; она попыталась поднять старика, но он был слишком тяжелым для нее, чтобы управиться с ним. Тогда она закричала Люку, чтобы тот помог ей. Люк примчался сразу, на максимальной скорости пролетел по двору и, едва остановившись на ходу, взял большое тело Ганта на руки — теперь оно было легким, как вязанка сухих палок, и, обращаясь к матери, сказал коротко:

— Звони Хелен! Быстро! Я отнесу его к нему в комнату и раздену.

И, держа старика, как будто тот был ребенком, он помчался вверх по лестнице и дальше по коридору, оставляя за собой кровавый след.

Элиза, едва осознавая, что она делает, остановилась, чтобы подобрать черную фетровую шляпу и трость Ганта, которые упали на дорожку. Затем, с лицом белым и неподвижным, будто кусок мрамора, она бросилась вверх по лестнице и по коридору по направлению к телефону. Теперь, когда после всех этих лет агонии — и ожидания наконец-то пришел конец, понимание этого наполнило ее невероятным, невообразимым ужасом. Еще секунда, и она разговаривала с дочерью.

— О, детка, детка, — сказала она тихо, голосом, полным крайнего ужаса, — приезжай сюда быстро!.. Твой отец истекает кровью!

В ответ раздался вздох, полузадушенный всхлип, полный тоски и удивления, дочь бросила трубку, не сказав ни слова; она приехала всего через четыре минуты. Бартон, как правило, благоразумный и осторожный водитель, в этот раз преодолевал опасные холмы и повороты на убийственной скорости.

Когда она вошла в зал, ее мать только что закончила телефонный разговор с Макгайром. Обойдясь без слов приветствия, обе женщины бросились через задний коридор к комнате Ганта; когда они добрались туда, Люк уже закончил раздевать отца. Гант лежал, наполовину опираясь на подушки, все еще держа свои крупные руки вокруг гениталий, простыня под ним уже пропиталась кровью, красным мокрым пятном, которое все ширилось, увеличивалось ужасно, отвратительно, буквально на глазах. Холодные серые глаза Ганта побелели и нездорово блестели от ужаса. Когда его дочь вошла в комнату, он посмотрел на нее с жалкой мольбой ребенка: этот взгляд разорвал ее сердце, он умолял ее — единственного человека на земле, который мог бы спасти его и который все эти черные годы ужаса на самом деле спасал его какой-то чудесной своей силой и благодатью. И в этот момент, когда он смотрел на нее с мольбой, она увидела, что он уже уходит, что он умирает и что он знает это. Холодный ужас выпил все силы из ее сердца; она молча схватила полотенце, убрала его крупные руки подальше от этой фонтанирующей струи крови и накрыла его. К тому времени как прибыл Макгайр, они уже переменили под Гантом простыню; но ужасное, огромное, увеличивающееся красное пятно было не остановить, и простыня измаралась в яркой крови в тот же момент, как они ее постелили.

Макгайр вошел, бросил один-единственный взгляд на пациента, потом повернулся к окну, нашаривая в кармане сигареты. Хелен подошла к нему и схватила его за толстые руки, бессознательно тряся их в отчаянной мольбе.

— Вы должны это остановить, — хрипло сказала она. — Вы должны! Вы должны!

Он посмотрел на нее, потом воткнул сигарету в