Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

поняла, что он отличался от любого другого человека, который когда-либо жил на земле, и в то же время что каждый человек, который когда-либо жил на земле, был чем-то похож на ее отца. И, вспомнив холодный и печальный взгляд в его близко посаженных, пристально глядящих глазах, жестких, льдисто-серых, — она вдруг поняла причину этого взгляда, которую никогда не понимала раньше, и теперь ей стало понятно, почему так мало людей когда-либо называли его по имени, почему он был известен всему миру как «мистер Гант».

И вот теперь, подойдя к этой группе рабочих, Хелен сразу почувствовала неопределенное, но мощное чувство комфорта и физического благополучия, которое всегда давало ей присутствие рядом таких людей, как эти. И она не знала, почему так; но сразу же, как только она схватила мистера Рамзи за руку и рядом с ней оказалось гороподобное тело Майка Фогарти с ясно-голубыми глазами где-то над ее головой, и глубокий, ленивый смех Олли Ганта, и его намеренно неторопливое, чувственное наслаждение, с которым он подносил сигарету к губам своей сильной рукой лепщика, и то, как он втягивал дым глубоко в свои мощные легкие и потом медленно выдыхал его из ноздрей, не переставая говорить, Хелен почувствовала колоссальную безопасность и облегчение, которых она не знала уже много лет.

И это ощущение, как и у каждого человека, наделенного сильным чувственным восприятием, было таким буквальным, физическим, химическим, удивительно острым. Она не только почувствовала огромное облегчение и радость от того, что вернулась в общество этих рабочих людей. Теперь ей даже стало казаться, что все, что они делали — то, как мистер Дункан держал крепкую дешевую сигару в своих больших узловатых пальцах, огромное удовлетворение, с которым он затягивался, томные и чувственные струйки сигаретного дыма, которые выпускал из ноздрей Олли Гант, его глубокий, добродушный, ленивый смех, даже заметная за щекой табачная жвачка Алека Рамзи, и то, как он ее жевал, — все эти вещи, хотя они были такими обычными, казались ей сейчас такими прекрасными, хорошими, свежими и живыми, подарив ей прекрасное чувство счастья и радости.

А потом, поздним вечером, когда все эти люди, друзья отца, отправились в его комнату, наполняя ее своей огромной и полнокровной жизненной силой, когда она увидела, как он лежит там, бескровный, с восковой бледной кожей, неподвижно, но с легкой улыбкой в уголках его тонких губ, принимая гостей, когда она услышала их глубокие звучные голоса: ритмичную ирландскую скороговорку Майка Фогарти, густое шотландское бурчание Дункана, глубокий ленивый смех Олли Ганта и шутливый тон сочного, грубого и небрежного голоса Алека Рамзи, вспоминающего старые времена («Боже ж мой, — говорил он, — даже в твои худшие дни ты ни в какое сравнение не шел с Уэсом! Это ж был тихий ужас, когда он пил! Ты помнишь тот день, когда он заехал кулаком в твое окно из зеркального стекла и попал прямо в лицо Жаннадо, а потом пошел домой и вырвал с корнем всю сантехнику в доме, потом разбил ванну и выкинул из окна второго этажа на Орчард-стрит? Боже мой! Уилл! Ты ни в какое сравнение не шел с Уэсом!»), и когда она услышала все это, и увидела слабую усмешку Ганта, и услышала его слабый, скрипучий, почти неслышный смех: «Ох, боженьки… Бедняга Уэс!» — она не могла поверить, что он умрет, ведь эти крупные и полнокровные рабочие люди наполнили комнату жизненной силой, и жизнь вернулась во всем своем богатстве, и залила всю комнату бурлящим потоком, и казалась невероятно близкой и знакомой. Она продолжала думать с чувством прекрасного счастья и неверия: «Ах нет, теперь папа не умрет! Это невозможно! Он не может! Он не может!»

XXXI

Умирающий не обманывался и не позволял другим дурачить себя надеждой; он знал, что он уже умирает, уже почти умер, и больше не переживал об этом. Скорее наоборот, как будто это знание принесло ему новую силу — огромную и безмерную силу, которая исходит из чувства поражения и которая способна победить страх и отчаяние. Гант уже приговорил себя к смерти и теперь ждал ее, без всякой усталости или тревоги, с совершенным и мирным согласием.

Эта полная капитуляция и спокойствие человека, чья жизнь была столь полна насилия, протеста и воющей ярости, ошеломили и подавили всю семью, оставив ее совершенно беспомощной. Казалось, что Гант, зная, что он часто жил плохо, теперь был всерьез настроен хотя бы умереть хорошо. И в этом он преуспел. Он принимал все попытки услужить ему, каждый визит, каждое заикающееся заверение в теплых чувствах, любую бурную суету, со смиренной благодарностью, которую он, казалось, специально выражал публично, чтобы все об этом знали. Вечером на следующий день после первого кровоизлияния он попросил еды, и Элиза шумно засуетилась в патетическом стремлении ему услужить, зарезала цыпленка и приготовила для него.

Только из этой бесконечной глубины смерти и тишины, откуда он смотрел на нее, он увидел за едва обузданной оживленной деятельностью жены, ее вечной шумной беготней туда-сюда, за ее смущенным: «Ну, да! Именно! Сию минуту, сэр!» — увидел белое напряженное лицо, несчастные глаза гордой и чувствительной женщины, которая хотела ласки всю свою жизнь, а получала по большей части беды и насилие и которая была готова хвататься за любую частицу комфорта, которая могла бы утешить или оправдать ее. Он увидел ее, прежде чем он умер. И он съел порцию цыпленка с демонстративным удовольствием, а потом, глядя на нее, тихо сказал:

— Вот что я тебе скажу — это был прекрасный цыпленок.

Тут Хелен, которая сидела рядом с ним на кровати и кормила его, вскрикнула с нотками подтрунивания и добродушного вызова в голосе:

— Что? Этот цыпленок лучше, чем те, которые я готовлю для тебя? Ох, папа, ты бы лучше не говорил таких вещей, а то я, чего доброго, тебя стукну!

Но Гант, слабо ухмыляясь, покачал головой и ответил:

— Ах-х! Твоя мать превосходно готовит, Хелен. Ты тоже хорошо готовишь, но никто не может так превосходно приготовить курицу, как твоя мать!

И, протянув массивную правую руку, он погладил усталые морщинистые пальцы Элизы.

И Элиза, вдруг тронутая этими непривычными словами похвалы и нежности, повернулась и слепо бросилась вон из комнаты неуклюжей походкой, сжав руки, и ее близорукие глаза залились слезами. Она то и дело качала головой сильными судорожными движениями, улыбаясь бледной трепетной улыбкой, смешно, трогательно, неестественно, со своими вставными зубами, и шептала снова и снова себе под нос:

— Бедняга!