Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

Ганту то же самое приветствие, что он кричал всем проходящим мимо, и друзьям, и незнакомым: «А я тебя искал! Я тебя искал, Олл!» — используя, как это было принято у его родственников и друзей детства в Пенсильвании, второе имя Ганта, а потом, с тревогой, умоляюще, Вилли снова сказал те же слова, что он говорил всем: «Ты побудешь у нас немного, а?»

И Гант, ухмыляясь, но будучи глубоко тронут неописуемой печалью и жалостью, которые это доброе и глупое приветствие всегда вызывало в нем со времен его собственного детства, покачал головой и тихо сказал:

— Нет, Вилли. Не сегодня. Я должен кое с кем встретиться там, на дороге, — и тотчас почувствовал, с глухо бьющимся сердцем, какое-то мощное трудно определимое волнение, важность и срочность этой надвигающейся встречи, хотя он не знал почему, где, с кем она будет, но теперь она казалась еще более важной и неизбежной.

И Вилли, все еще с удивленным, глупым, добрым выражением лица пошел рядом с ним, говоря с нетерпением так же, как он спрашивал у всех:

— А ты принес мне хоть что-нибудь? Есть что поженить?

И Гант, уже начиная качать головой в знак отрицания, внезапно остановился, увидев выражение разочарования на лице недоумка, и, сунув руку в карман пиджака, вынул порцию яблочного табака, говоря:

— Да. Вот тебе, Вилли. Можешь взять это.

Вилли, ухмыляясь с глупой радостью, схватил табак и, сохраняя на лице доброе и бессмысленное выражение, прошел рядом с Гантом еще несколько шагов, спрашивая с тревогой:

— Но ты же вернешься обратно, Олл? Ты же придешь обратно очень скоро, да?

И Гант, чувствуя странную безымянную печаль, ответил:

— Я не знаю, Вилли, — потому что он вдруг понял, что может больше никогда не пройти по этой дороге.

Но Вилли, совершенно счастливый, глупый и довольный, повернулся и ускакал в сторону дома, размахивая руками и крича на бегу:

— Я буду ждать тебя! Я буду ждать тебя, Олл!

А Гант пошел дальше по дороге, и в нем поднималась печаль, которой он не мог понять, и даже этот солнечный день, казалось, стал менее ярким.

Когда он добрался до мельницы, то повернул налево по дороге, которая убегала мимо пастбища Спенглера, перешел мост внизу, а потом сошел с дороги на лесную тропу на другой стороне. Тут он вдруг увидел ребенка, который стоял у него на пути; малыш повернулся и пошел впереди него. В лесу солнечные лучи роились, как светящиеся мотыльки, на тропинке и в густой путанице листвы деревьев; солнечный свет плясал и отсвечивал на золотых волосах ребенка, и вокруг них раздавались резкие звуки леса: суета, шелест, гудение крыльев, похожее на гудение пули, и прохладный звук скрытой где-то льющейся проточной воды.

Пока Гант шел, лес становился гуще, темнее; дойдя до развилки, где тропинка разделялась надвое, Гант остановился и, обратившись к ребенку, спросил:

— Куда мне идти дальше?

Но ребенок не ответил.

Однако кто-то был там, в лесу, впереди. Гант услышал шаги на тропинке, увидел следы на земле и, повернувшись, пошел по тому пути, где были следы и где он, казалось, слышал, как кто-то идет.

А потом, без всякого перехода, мгновенно, как часто бывает во сне, ему показалось, что все ярко-зеленые и золотые оттенки леса вокруг него потемнели и помрачнели, тропинка тоже потемнела, и вот он уже шел по странному мрачному лесу, освещенному бурым, трагическим, призрачным светом. Огромные деревья росли вокруг него, и не раздавалось ни единого звука птичьих песен, даже его собственные ноги ступали по тропе совершенно беззвучно, но при этом ему продолжало казаться, что он слышит звук шагов кого-то, кто идет по лесу впереди. Он остановился и прислушался: шаги были приглушенные, мягкие, тихие, но отчетливо слышные; они казались были так близко, что он думал, что догонит того, за кем он следует, в следующую секунду; а затем шаги вдруг оказались очень далеко, отступая и темноту и тайну этого мрачного леса. И когда он снопа остановился и прислушался, шаги окончательно затихли, исчезли; а когда он закричал, никто не ответил. И вдруг он понял, что он выбрал неправильный путь, что он заблудился. И его сердце наполнила огромная тихая грусть, и сумрачный свет огромного леса заполнил все вокруг, и птицы по-прежнему не пели.

XXXIII

Гант вдруг проснулся и обнаружил, что смотрит прямо на Элизу, которая сидела в кресле рядом с кроватью.

— Ты спал, — тихо сказала она с грустной улыбкой, глядя на него своим обычным прямым взглядом.

— Да, — сказал он, хрипло вздохнув, — а сколько сейчас времени?

Было без нескольких минут три часа утра. Она посмотрела на часы и сказала ему время, он спросил, где Хелен.

— Ну, — сказала Элиза быстро, — она тут рядом, в тле, я думаю, она тоже спит. Сказала, что она устала, знаешь ли, но что, мол, если ты проснешься и она тебе понадобится, чтоб я ее позвала. Хочешь, чтобы я ее разбудила?

— Нет, — сказал Гант. — Не беспокой ее. Я думаю, она нуждается в отдыхе, бедный ребенок. Пусть себе спит.

— Да, — сказала Элиза, кивая, — и это именно то, что тебе самому тоже не помешало бы сделать, мистер Гант. Попробуй еще поспать, — ласково сказала она, — это игом нам сейчас очень нужно. Нет лучшего лекарства, чем сон, — как в народе говорят, это первейшее средство матери-природы, — сказала Элиза с той нравоучительностью, которую она очень любила, — так что ты давай, мистер Гант, поспи-ка еще, тебе нужно хорошо отдохнуть ночью, и когда ты проснешься утром, будешь чувствовать себя как новенький! Половина сражения уже выиграна — если ты можешь нормально спать, значит, ты уже на пути к выздоровлению.

— Нет, — сказал Гант, — я спал достаточно.

Он дышал тяжело и хрипло, и она спросила его, удобно ли ему, и не нужно ли что-нибудь. Он ничего не ответил, а затем пробормотал что-то себе под нос, что-то не очень разборчивое, но, как показалось Элизе, похожее на «маленький мальчик».

— А? Что? Что ты сказал? Что такое, мистер Гант? — переспросила Элиза. — Маленький мальчик? — переспросила она резко, поскольку муж не отвечал.

— Ты его видела? — спросил Гайт.

Она посмотрела на него пару секунд взволнованным взглядом, потом сказала:

— Пф, мистер Гант, я думаю, он тебе приснился.

Он не ответил, и мгновение в комнате не раздавалось ни звука, кроме его дыхания, хриплого и тяжелого. Затем он пробормотал:

— А что, кто-то сейчас зашел в дом?

Она вопросительно посмотрела на него взволнованным взглядом:

— А? Что ты сказал?