Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

Потом, поскольку он ничего не сказал, а лишь по-прежнему лежал и обреченно глядел в потолок, она быстро сказала, вытирая глаза, с мгновенной оживленной бодростью, с оптимизмом, присущим ее никогда не теряющей надежду натуре:

— Ну, теперь, мистер Гант, когда это все уже прошло, лучшее, что мы можем сделать — это забыть об этом… Мы оба делали ошибки, мы не были бы людьми, если бы не ошибались, но теперь мы можем научиться на этом опыте кое-чему полезному… Ведь даже самые худшие из бед уже пережиты и остались в прошлом, ты должен сейчас думать о том, чтобы поправиться. Теперь это единственное, о чем тебе действительно стоит думать, сэр, — сказала она, поджав губы и быстро подмигнув мужу, — просто хорошенько сосредоточиться на выздоровлении — это все, что ты должен делать сейчас, мистер Гант, — и тогда битва уже наполовину выиграна. Ведь на самом деле половина наших бед и неприятностей — это все воображение, — нравоучительно сказала она, — и если ты сейчас просто сосредоточишься на том, что ты обязательно собираешься поправиться, — ну, сэр, у тебя это получится, — она посмотрела на Ганта и оживленно кивнула. — У нас у обоих еще годы впереди, мистер Гант… Мы знаем, что лучшие годы нашей жизни еще впереди — так что мы оба должны хорошенько поучиться на ошибках прошлого и получить максимум удовольствия от того времени, что у нас осталось, — сказала она. — Это именно то, что мы будем делать!

Тихо, сохраняя бесстрастное сожаление человека, который знает, что возврата на самом деле нет, он ответил:

— Да, Элиза. Это именно то, что мы будем делать.

— А теперь, — продолжала она ласково, — почему бы тебе не поспать еще, мистер Гант? Нет ничего лучше сна, чтобы восстановить здоровье человека. Люди говорят, сон — лучшее лекарство, оно одно стоит всех врачей и всех лекарств на земле, — она подмигнула ему, а затем резюмировала: — Так что давай-ка ты поспи, а завтра будешь чувствовать себя как новенький!

Но Гант снова едва заметно покачал головой:

— Нет, — сказал он, — не сейчас. Не могу заснуть.

Он замолчал; через некоторое время его дыхание стало хриплым и затрудненным, он закашлялся и приложил руку к горлу, словно пытаясь избавиться от какого-то препятствия.

Элиза посмотрела на него взволнованно и спросила:

— Что случилось, мистер Гант? У тебя что-нибудь болит?

— Нет, — сказал он, — просто что-то першит в горле. Можно мне воды?

— О да, сэр! Сию же минуту! — она поспешно встала, беспомощно огляделась, увидела за своей спиной, на старом ореховом бюро Ганта, кувшин с водой и стакан; и с криком: «Сию же минуту, сэр!» — помчалась за ним через всю комнату.

И в тот же самый момент Гант вдруг понял, что кто-то вошел в дом, что кто-то шел к нему через холл, что кто-то скоро будет с ним здесь. Повернув голову в сторону двери, он понял, что что-то приближается к нему со скоростью света, скоростью мысли, и в этот момент его переполнили чувства невыразимой радости, торжества и безопасности, каких он никогда не знал раньше. Что-то невероятно яркое и красивое воплощалось в пространстве рядом с ним во вспышке света, и в это мгновение вся комната вокруг него показалась Ганту размытой, его взгляд был устремлен лишь на этот образ, который появился в дверях, и вдруг он увидел, что там стоял тот самый ребенок и глядел в его сторону.

И когда он приподнялся с подушки и попытался позвать жену, он почувствовал что-то густое и тяжелое в горле, будто пробку, которая не позволяет ему говорить. Он пытался позвать ее еще раз, но не смог вымолвить ни звука, а потом что-то мокрое и теплое потекло из его рта и ноздрей, он поднял руки к горлу и увидел, и ощутил теплую кровь, хлынувшую на его пальцы; увидел и почувствовал радость.

Потому что теперь ребенок — или кто-то, или что-то, вошедшее в дом, — заговорил и позвал Ганта; он услышал шаги: широкие, мягкие, как очень далекие громовые раскаты; его звал голос, который был Ганту хорошо известен, хотя он никогда не слышал его раньше. Гант позвал голос, и тот, казалось, отвечал ему; он звал его с верой и радостью, прося дать ему спасение, силу и жизнь, и голос отвечал и сказал ему, что все ошибки, немощь, боль и горе жизни были лишь дурным сном; что тот, кто был потерян, найден снова, что молодость Ганта вернется к нему, и что он никогда не умрет, и что он сможет снова найти ту тропинку, по которой он не пошел тогда, давно, в темном лесу.

И ребенок все еще улыбался ему из темноты дверного проема; и большие шаги, мягкие и мощные, подходили все ближе, и, когда мгновенное неизбежное наступление этой последней встречи стало, наконец, невыносимо близко, он закричал сквозь поток струящейся крови: «Я здесь, папа, я здесь!» — и услышал громкий голос, отвечающий ему: «Сын мой!»

В этот момент он задохнулся в раздирающем кашле, что-то как будто разорвалось у него внутри, гром смерти сотряс его дыхание, и странная зеленоватая пена обильно показалась на его губах. А потом весь мир пропал, слепой черный туман поплыл вверх и накрыл его с головой, кто-то схватил его, обнял обеими руками и поддерживал его, и он услышал слова, полные ужаса и жалости, которые кто-то говорил вполголоса: «Мистер Гант! Мистер Гант! О, бедный мой, бедный! Он ушел!» — И его разум исчез в ночи.

Еще до того, как жена опустила его тело обратно на подушки, она знала, что он был мертв.

Резкий крик Элизы всполошил троих ее детей — Дейзи, Стива и Люка, а также сиделку Бесси Гант, которая была женой племянника Ганта-старшего, Олли, — и они прибежали с кухни. В этот же момент Хелен, которая решила часок поспать, в первый раз за два дня, в маленькой спальне возле парадного крыльца, проснулась от крика матери, звука хлопающих дверей и звука шагов: кто-то пробегал мимо ее окна по веранде. Затем в течение нескольких минут она не сознавала, что делала, и потом даже не могла вспомнить это. Ее действия были действиями человека, движимого отчаянной силой, который руководствуется слепой интуицией, а не разумом. Мгновенно, когда дочь услышала крик матери, хлопок двери и топот ног, она поняла, что случилось, и с этого момента руководствовалась только одним бешеным желанием: как-то, как