Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

пустотой или потерей — в его жизни? Почему, несмотря на весь яростный, горький, ненасытный голод к жизни, неутолимую жажду тепла, радости, любви и общения, постоянный желанный образ, горевший в сердце Юджина с детства, мечту о заколдованном городе, где живут потрясающие мужчины и славные женщины, — почему же тогда Юджин уставал от людей почти сразу же после того, как он встречал их? Почему тогда он, казалось, досуха выжимал из их жизней все тепло и интерес, который они могли бы представлять для него, как выжимают апельсин, а затем сразу же преисполнялся скуки, отвращения, тоскливой унылости и нетерпеливой усталости и желания сбежать от этих людей, да такого мучительного, что его отношение к этим людям превращалось почти в ненависть?

Почему он теперь был переполнен презрением и раздражением в отношении людей? Потому ли что никто из них, казалось, не был так хорош, как они должны были бы быть? Откуда взялась непоколебимая, становящаяся все сильнее с каждой неудачей и разочарованием убежденность в том, что волшебный мир его грез был здесь, вокруг нас, готовый упасть к нашим ногам, надо лишь взять его, и что препятствием к магии прекрасной жизни, о которой он мечтал, которой он жаждал, было не то, что она являлась лишь призраком его желания, а то, что окружающие люди слишком слабы и низки, чтобы присвоить себе этот волшебный мир?

Теперь, со Старвиком, в первый раз в жизни он чувствовал эту магию постоянно — это реальное воплощение всегда хорошей, всегда теплой и красивой жизни, всегда сияющей огнями страсти, поэзии и радости, всегда заполненной потрясающей и торжествующей уверенностью молодости с ее верой в новые земли, утренние блестящие города, с ее надеждой на путешествия, с ее убежденностью в хорошем и счастливом существовании — этакое нетленное счастье и радость, — и все это уже надвигалось и уже могло быть здесь в любой момент.

Поначалу Юджин смотрел на странное нежное лицо молодого человека рядом с ним, раздумывая с чувством невероятного удивления об опыте своего общения с этой личностью, живущей другой жизнью, с натурой и темпераментом, настолько отличающимися от его собственной. Что же это было? Был ли это острый ум, оригинальный и всепроникающий инструмент, который взял старые, истрепанные проблемы духа и повернул их на новый лад, показав без труда аспекты и грани, которые сам Юджин так редко видел? А какую отчаянную радость доставляли юноше прогулки вместе со Старвиком по ночам по тихим улицам Кембриджа или вдоль чудесной реки, вьющейся — узкой, волшебной под лунным светом — по прелестной, темной сельской местности! Какие другие удовольствия, какое другое умиротворение ума и чувств могли бы быть настолько полными и замечательными, как те, которые вытекали из их дружбы, когда, не обращая никакого внимания на мир вокруг, они продолжали ожесточенные споры о чем угодно, о всевозможных вещах, которые только существуют под этим небом; его собственный голос, страстный, льющийся, дикий, взывал к земле, к луне, ко всем богам стихосложения и магии, в то время как его ум прокладывал русла рек и молнии света через обширные поля литературы и опыта!

И как нетерпеливо он ждал ответов тихого, усталого, протяжного голоса своего друга, как яростно он бросался отбивать его возражения, как жадно и благодарно он питался его согласием! Какой еще язык имел такую власть над ним, так трогал его гордость и чувства, как этот; как жестоко его презрение ранило Юджина и как великолепно его похвалы переполняли его сердце славой и восторгом! Этими ночами, когда они со Старвиком гуляли вдоль реки, проводя время в этих яростных, страстных, дружеских спорах, он переживал все происходящее еще несколько часов после того, как оно заканчивалось, прокручивая в голове их обсуждения снова и снова, вспоминая каждый жест, каждый интонацию, каждую вспышку эмоций на лице собеседника. Поздно ночью он расхаживал взад и вперед по комнате или останавливался помечтать у окна, все еще прокручивая в уме споры со своим другом, придумывая и сожалея о тех великолепных вещах, о которых он мог бы сказать, ликуя по поводу тех, которые он все-таки сказал, и по поводу каждого слова одобрения или взрыва смеха, который он спровоцировал. И он думал: «Ах, но вот в этой теме я был поистине хорош! Я мог видеть, как он восхищался мной, какое высокое место он отводит мне в своей душе, как тепло он ко мне относится. Ибо когда он говорит что-то, он действительно имеет это ввиду, он называл меня поэтом, и его голос был тих и полон страсти; он сказал, что и единственный в своем роде, что моя судьба была великой и предопределенной».

Был ли в таком случае ответ?

До этого периода в своей жизни он всегда пил очень мало; несмотря на отчаянный страх его матери, что все ее дети унаследовали болезненную тягу к виски — «проклятие спиртного», как она это называла, — от своего отца, Юджин не чувствовал никакой горячей потребности в подобных стимуляторах. Будучи один, он никогда не стремился выпить, он никогда не покупал бутылку для себя, и, хотя его жизнь и стала одинокой, мысль пить в одиночку, мысль тайного пьянства наполняла его мерзким влажным ужасом.

Теперь в компании Старвика он пил чаще, чем когда-либо раньше. Употребление алкоголя, на самом деле, пока ему не пошел двадцатый год было для него случайным и редким делом. Один раз, когда ему было семнадцать он приехал домой из колледжа на рождественские каникулы и очень сильно напился, украдкой смешав в одном стакане несколько видов напитков, которые его старший брат Люк привез домой для отца. Кроме этого случая были еще один или два кутежа во время его учебы в колледже. Но до сего момента Юджин не знал опыта регулярного опьянения.

В компании Фрэнка Старвика, он каждую неделю или около того посещал маленький ресторанчик, который был расположен в итальянском районе восточного квартала города, за площадью Сколлэй, на Вашингтон-стрит. Место это «открыл» сам Старвик, и он хранил знание об этом ресторанчике с суровой секретностью, посвятив в него только нескольких друзей, нескольких редких, понимающих душ, которые не стали бы грубо злоупотреблять атмосферой этого бесценного места, своего рода атмосферой старого мира. Ведь, как говорил Фрэнк, «было бы жаль, если бы это место когда-нибудь стало слишком известно. Это действительно было бы жаль, знаешь ли… Я имею в виду, все эти люди, которые начали бы ходить туда, они бы могли разрушить его… Они действительно могли бы… Я имею