Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

людей, не освещенных ни единой искрой благодати, ни единым лучом надежды, ни единым проблеском видения свыше. Профессор Хэтчер не всегда просил их продолжить обучение («вернуться на второй год»), а ведь именно второй год был настоящим испытанием на успешность и обещанием светлого будущего в мире хэтчерианцев. И все же некоторые, не удостоенные этой почести, неплохо продвинулись и получили известность: их мрачные пьесы ставили везде и на всех языках. И единственная претензия, которую истинный хэтчерианец мог предъявить им, была в следующем: «Да, они были с нами, но не наши: им не оказали честь, предложив вернуться на второй год».

Это были весьма болезненные воспоминания, но профессор Хэтчер сделал из них выводы и решил впредь проявлять мудрость и терпимость. Его надежды на Освальда Тена Эйка быстро таяли, и все-таки он решил держать свои суждения до поры до времени при себе, пока Освальд не напишет свою выпускную пьесу. Впрочем, как бы с целью облегчить своему выдающемуся наставнику мучительный выбор, Тен Эйк сам решил свою судьбу, и после его третьей пьесы больше не могло быть никаких сомнений в этом решении. Для этого творения, которому Освальд дал название «Голландская фута», определенно более подошло бы название «Нет возврата».

Это была пьеса в четырех действиях, связанных с причудливыми особенностями жизни и обычаев родного народа Освальда, голландцев с реки Гудзон. Этот маленький человечек страстно гордился своей родословной и всегда настаивал с легкой насмешкой и аристократическим презрением: «Не те голландцы, что из Пенсильвании, о боже, нет! Они и не голландцы вовсе, а немцы, а мы настоящие голландцы, старосветские голландцы, голландцы из Кэтскилла!» И если интерес Тена Эйка к пище в его ранних работах проявлялся робко и неловко, то в этом последнем творении его странного гения, чувственные аппетиты юноши стали просто неприличными в своей необузданности. Вряд ли длинная и разнообразная летопись театрального искусства вообще когда-либо знала такое зрелище: пьеса, являющаяся своего рода драматическим гимном еде, пиром живота; персонажи в ней — четырнадцать взрослых мужчин и женщин, и все прекраснейшие едоки!

Центральные события этой потрясающей пьесы, а именно: рождение, смерть, свадьба, все были насыщены описаниями еды, питья и всяческими шумами праздника. Одна сцена сменяла другую с калейдоскопической быстротой: едва затихало ликующее веселье Крещения, сцена уже менялась и подмостки уже стонали от мрачной, тяжелой и обильной снеди на похоронах; едва уползали вдаль колеса скорбного катафалка, как сцена опять менялась, разражаясь шумными танцами, кутежом и веселым пиршеством свадебного банкета. Ни в какой другой пьесе из когда-либо написанных не могло быть столь метко сказано, что «запеченное мясо с похорон, едва успевшее остыть, уже подавалось холодным на свадебном пиршестве», и, более того, персонажи пьесы едва не подали на том же свадебном пиршестве также и гроб с трупом из прошлой сцены. И наконец, занавес падал на ломящийся от снеди стол, окруженный сборищем четырнадцати голодных обжор, — сцена, в которой, по-видимому, единственными звуками и действиями были клацанье челюстей и причмокивание губ, своего рода симфония обжорства, фуга схватывания и поглощения еды, ритмичное прерывистое дыхание едоков, звон посуды и тихий стук кровавых капель, срывающихся с полусырого ростбифа, — все это как некое пророческое предзнаменование, что плоть станет травой, что жизнь человека так мимолетна и вечно меняется, снова и снова проходя через бесконечную череду рождений, смертей и браков, и лишь святые обряды поглощения пищи, божественное постоянство хороших обедов и, разумеется, старый добрый ростбиф были, есть и будут нерушимы и не закончатся вовек.

Тен Эйк сам читал пьесу, в пятницу днем, перед профессором Хэтчером и всем классом. Он читал быстрым высоким голосом, переворачивая страницы дрожащими ручками-коготками и все время нервно засовывая длинные пальцы в лохматую копну своих черных как смоль волос. За то время, пока он читал, вежливое внимание класса успело незаметно перерасти в паралич оцепенения. Твердые тонкие губы профессора Хэтчера сделались еще более твердыми, тонкими, суровыми. Слабая, но горькая улыбка играла в уголках рта. Затем, в то мгновение, когда молодой драматург закончил, наступила тишина: профессор Хэтчер медленно поднял руку, снял пенсне в золотой оправе со своего выдающегося носа; пенсне упало и осталось болтаться на черном шелковом шнурке. Он оглядел класс; его тщательно выдержанный, спокойный голос оставался тихим, хладнокровным, очень спокойным.

— Будут какие-нибудь комментарии? — спросил профессор Хэтчер.

Никто не отвечал на протяжении нескольких секунд; затем мистер Грей, молодой патриций из Филадельфии, съязвил:

— Я думаю, — сказал он тихим голосом с ноткой презрения, — я думаю, что он вполне может добиться того, чтобы эту пьесу поставили на чикагской скотобазе.

Замечание мистера Грея вышло несколько несвоевременным. Все дело в том, что упоминание чикагской скотобазы навело Тена Эйка на мысль о говядине, а говядина повлекла за собой воспоминания о лучших временах жизни этого человечка, когда он работал у мистера Херста, когда говядину можно было есть вволю, а жалованье его составляло кругленькую сумму, и все эти мысли, в свою очередь, заставили Тена Эйка с горечью вспомнить о вчерашнем дне, то есть о том дне, когда он ел последний раз: единственным его питанием за весь этот день был скромный и полезный обед, состоявший из спагетти, шпината, кофе и круассана. Погрузившись в эти мысли, Тен Эйк судорожно вытянул тощую шею из с моего изношенного воротничка, отчаянно посмотрел на профессора Хэтчера, который ответил ему вопросительным взглядом; быстро наклонил голову, нервно погрыз ногти и снова вытянул шею. Затем, внезапно обозрев холодные благородные черты патриция, которыми мог похвастаться молодой мистер Грей, его голубую в полоску рубашку из дорогой хлопчатобумажной ткани Мадрас, его элегантно скрещенные ноги в брюках с защипами, — увидев все это великолепие, маленький человечек привстал, оттащил свой стул от стола, вокруг которого сидел весь класс, и, сделав своими ручками-коготками жест, как бы включавший в себя всех присутствующих, бессвязно заверещал:

— А эти! А эти!.. У нас есть английские… Что касается русских… Или вот возьмите немцев — Толлер, Кайзер, экспрессионисты… Но голландцы! Голландцы! Голландцы из Кэтскилла! — Указывая дрожащим пальцем в сторону мистера Грея, он завопил: — «Филадельфия крикет клуб»! Боже мой! Боже мой! — он весь согнулся, будто переломившись пополам от беззвучного смеха, прижав тонкие руки к своему впалому животу. — Кто бы мог подумать, что дело дойдет до такого! — кричал он. Но вдруг, поймав на себе бесстрастный холодный взгляд профессора Хэтчера, он резко упал обратно на стул и принялся снова грызть ногти. — Ну, я не знаю, — сказал он с глупым смешком. — Может быть, я думаю… — его голос затих,