Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

— Есть ли еще комментарии? — осведомился профессор Хэтчер.

Комментариев не было.

— Что ж, тогда, — сказал профессор Хэтчер, — класс, вы можете быть свободны до следующего понедельника.

…Профессор Хэтчер даже не соизволил поднять голову, когда Тен Эйк выходил из аудитории.

Когда Освальд вышел в коридор, он услышал последние шаги уходящего класса, эхом отражающиеся за углом. На несколько секунд он прислонился к стене: он чувствовал себя опустошенным, слабым, у него кружилась голова; колени его подгибались, как резиновые, а мозг после недавнего прилива крови и страсти был опухшим, легким и качающимся, как воздушный шар. Вдруг он вспомнил, что сегодня была пятница. Суббота, день, в который он мог бы в очередной раз позволить себе взять немного денег из его стремительно сокращающихся сбережений — ибо таково было его отчаянное решение, принятое еще в начале обучения, которого он придерживался до сих пор, — суббота светила отчаянно далеко, как крохотный сияющий крут света в черном устье бесконечного туннеля: а он был такой опустошенный, слабый, голодный, что совершенно не мог больше ждать! И вот он сдался. Он знал, что если поспешит, то успеет как раз вовремя на пятничные вечерние посиделки у старой мисс Поттер. И, разрываясь между голодом и отвращением, Тен Эйк под угрозой голода снова сдался, как он делал десятки раз до того, даже при условии, что он знал: ему придется еще раз столкнуться с венцом, пределом ужаса современной жизни — «вечеринкой любителей искусства».

Мисс Поттер была старая дева, владелица некоторой недвижимости, которая жила со своей компаньонкой в миленьком доме на Гарден-стрит, недалеко от университета. Компаньонка мисс Поттер была также старая дева в возрасте: ее звали мисс Флиткрофт. Женщины были неразлучны. Мисс Поттер была массивная, широкая в кости, тяжеловесная женщина, которая двигалась неуклюже и с трудом, с вечно свистящим дыханием, с большими, комично выпученными глазами и постоянной застывшей странной улыбкой. Мисс Флиткрофт, напротив, была крохотной, как птичка, с костлявыми ручками и старым, сморщенным, но благородным и запоминающимся лицом. Она носила бархотку вокруг своей тонкой шейки. Она исполняла функции не только компаньонки, но также своего рода сиделки и медсестры мисс Поттер, и умудрялась дать подруге такое явное облегчение и утешение, какое не мог бы никто другой.

Дело в том, что мисс Поттер была действительно очень больна, и при этом испытывала дикую любовь к жизни, отчаянный страх смерти, и она знала, что умирает. Но даже страдания женщины, которые были, очевидно, очень велики, были подернуты неким гротескным и нелепым флером, который заставлял Тена Эйка испытывать с трудом сдерживаемое желание взвыть от хохота, взорваться смехом, даже несмотря на то, что он чувствовал душераздирающую жалость по отношению к ней. Так порой за столом, где вся орда ослабевших от голода потенциальных поэтов, драматургов, композиторов, писателей, художников, критиков и литераторов собиралась вокруг нее, уплетая вкусные блюда, которые она в таком обилии выставляла на своих пиршествах, мисс Поттер вдруг начинала задыхаться, хватать ртом воздух и ужасно кашлять; ее глаза практически вываливались из орбит, взгляд становился похожим на взгляд снулой рыбины, и, отчаянно глядя на мисс Флиткрофт с выражением невыразимого ужаса, она принималась квакать:

— Умираю! Умираю! Да говорю же вам, я умираю!

— Ерунда какая! — язвительно отвечала мисс Флиткрофт, живо подпрыгивая со своего места и забегая за стул мисс Поттер. — Ничего подобного! Вы всего лишь подавились чем-то! Что вы съели? Вот!

Тут она тотчас отвешивала оглушительный шлепок по мясистой, широкой, пестрой спине мисс Поттер (на эти пышные пятничные вечеринки мисс Поттер всегда надевала роскошный бархат, который мерцал большими блестящими пятнами на ее толстых руках, тяжелой груди и широких, необъятных плечах).

— Если вы не будете есть так быстро, ничего подобного больше не случится! — продолжала едко отчитывать подругу мисс Флиткрофт, отвешивая мисс Поттер еще один громкий, сильный удар по спине. — Ну же, выкиньте из головы эту ерунду! (Шлеп!) Ничего плохого с вами не случилось — вы слышите? (Шлеп!) Вы так испугались, что чуть с ума не сошли! (Шлеп!) А все потому, что вы пытались запихнуть в рот всю еду сразу! (Шлеп! Шлеп!)

К этому моменту мисс Поттер уже обычно немного приходила в себя, меньше задыхалась и не так тяжело дышала; она продолжала смотреть на мисс Флиткрофт неподвижным взглядом выпученных глаз, с выражением, полным мольбы, вновь зарождающейся надежды, извинения и жалкой благодарности.

Что касается Тена Эйка, на его боль и смущение в моменты, когда происходили подобные катастрофы, было не менее жалко смотреть. Он вскакивал, стоял беспомощно, чуть присев, бросая затравленные взгляды в сторону наиболее удобного пути отхода, как будто прикидывая возможность внезапного и бесславного отступления. Потом он снова обращал взгляд на двух старушек, и в его темных глазах, глядевших на них неподвижно и будто бы зачарованно, читались одновременно мучение, сочувствие, беспомощность и ужас.

В течение нескольких лет, несмотря на ее плохое здоровье, мисс Поттер суетилась, пользуясь любой возможностью поучаствовать в жизни знаменитого курса профессора Хэтчера в университете. Она сама написала пьесу или даже парочку, испытывала горячий страстный интерес к тому, что она называла «работа», присутствовала на постановках всех пьес и была почетным членом тщательно отобранной и приглашаемой профессором Хэтчером зрительской аудитории. Теперь, неважно, будь она на самом деле назначена таковой или же решила стать таковой самостоятельно, она начала считать себя своего рода посланницей, несущей свет ремесла и творчества профессора Хэтчера и главной меценаткой общественной жизни его курса.

Эта гротескная, но добрая старуха была одержима иллюзией, которая часто поселяется в умах многих богатых людей, не имеющих никакого таланта и понимания искусства, но очарованных «гламуром», который, по их мнению, окружает мир богемы. Мисс Поттер думала, что с помощью этих пятничных ужинов сможет собрать у себя все таланты, обаяние, блеск всего местного богемного общества. Она рассчитывала собирать на эти «вечеринки» не только начинающих драматургов профессора Хэтчера и некоторых более старших представителей этой профессии, но также поэтов, художников, композиторов, философов, «радикальных мыслителей», «людей, которые делают интересные вещи» всяческого рода и качества. И она почему-то была уверена, что в получившемся сумасшедшем винегрете все найдут для себя нечто полезное, некую «стимулирующую» пищу для ума.

Сюда из великого «художественного сообщества» Кембриджа и Бостона собиралось целое племя слабых, бесплодных, ядовитых и неумелых; скудные маленькие душонки с отсутствующим талантом и огромными амбициями; люди, которые когда-то сумели пропихнуть свое эссе, чтобы его опубликовали в «Атлантик мансли», или выпустить «небольшой сборничек» дурных стихов; композиторы, чья скучная, запредельно академичная