Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

нашли кое-что: места, отдельные фразы или предложения, а то и целую сцену, которые нам понравились. Что же касается остальных, — он вдруг сделал, ужасный жест кулаком с указывающим вниз большим пальцем, — они приняли вас в штыки, мой мальчик! Исписался! Ничего путного не выйдет! Вот то, что они думают о вас, мой мальчик. И вот то, что, — прорычал он вдруг, глядя вокруг себя со злобой, — вот то, что они думали обо мне все эти годы — обо мне, великом композиторе, которого они должны быть счастливы иметь в своем окружении, о человеке, который сделал больше для американской музыки, чем все остальные, вместе взятые, — обо мне! мне! мне! Пророке, провидце! — почти вскричал он, — в штыки! Исписался! Ничего путного не выйдет!

Тут он вдруг затих и склонился к Тену Эйку, приобняв его одной рукой, ужасным жестом, полным почти удушающей интимности, и прошептал:

— И это то, что они всегда будут думать о вас, мой мальчик, как и обо всех тех, кто носит в себе зерно таланта… Хе-хе-хе! — вглядываясь в побелевшее лицо Тена Эйка, он нежно потряс его за руку и тихо захихикал с какой-то своеобразной злобной нежностью, как будто, увидев ту боль, которую причинили его слова, он испытал своего рода приступ отеческой симпатии к своей жертве. — О да, верно, они говорили все эти ужасные вещи о вашей пьесе, но не воспринимайте это слишком серьезно. Век живи, век учись, мой мальчик, не так ли? Опыт благодаря критике. Несколько жестких ударов не причинят вам никакого вреда, в конце концов. Хе-хе-хе! Хе-хе-хе!

И, повернувшись, ужасно довольный обидой, нанесенной молодому соседу, он вытянул свое пожелтевшее лицо на тощей шее движением грифа и, причмокивая ядовитыми губами, шумно и с удовольствием втянул в рот ложку супа.

Что же до Тена Эйка, весь его голод теперь уступил место болезненному стыду, ужасу и отчаянию; он отвернулся от композитора и принялся нервно ковыряться в своей еде, пытаясь принудить бледные губы сложиться в дрожащую неуверенную улыбку и отчаянно заставляя свой мозг обратить внимание на то, что говорил человек, сидевший прямо через стол от него. Это был почетный гость вечеринки, и звали его Хант.

Хант был хорошо известен своим воинствующим пацифизмом во время войны, был бит полицией и сидел в тюрьме столько раз, что не мог уже сосчитать; теперь, когда он был (временно) на свободе, он продолжал свои нападки на власти и общество с большей жестокостью, чем когда-либо. Он был человеком несомненного мужества и глубокой искренности, но те страдания, которые он перенес, и жестокая нетерпимость, жертвой которой он был, оставили свою метку на его жизни, искалечив ее навсегда. Его лицо выглядело, как один сплошной шрам; его четко очерченный, жесткий рот искривлялся, как змея, смещаясь на одну сторону лица, когда он говорил. Его голос также был резким и глумливым, твердым, давящим, властным и нетерпимым, когда он говорил с кем-либо, особенно если тот, с кем он говорил, не разделял его точку зрения.

Поэтому мисс Поттер с ее великим талантом раздувания ссор усадила рядом с Хантом молодого бельгийского студента университета, который не слишком хорошо знал английский, зато был глубоко предан Римско-католической церкви. Не прошло и пяти минут, как эти двое завязали ожесточенный спор; бельгиец общался очень вежливо, но был исполнен отчаянной решимости защитить свою веру, однако из-за своего неразборчивого английского был беспомощен, как агнец, перед нападками Ханта, который набросился на него дико, убийственно и безжалостно, будто тигр. На это было поистине больно смотреть: лицо вежливого и учтивого молодого бельгийца густо покраснело от смущения и боли, было видно, что его ужасно обижает неприкрытая жестокость нападок собеседника.

Пока Тен Эйк слушал, его дух постепенно начал восставать из-под покрова стыда и болезненного отчаяния, который накрыл его; искры гнева и обиды, горячей и яркой, начали светиться, гореть, распространяться по его разуму. Его большие темные глаза сияли теперь более глубоким и суровым светом, чем когда-либо раньше, а ого бледные щеки покрылись пятнами гневного румянца. Теперь ему уже не надо было заставлять себя слушать то, что говорил Хант: гнев раздувал его энергию и интерес к беседе ярким пламенем; он слушал напряженно, его уши, казалось, навострились, как у животного, и время от времени он даже пытался со злобой воткнуть свою вилку в скатерть. Раз или два казалось, что он вот-вот прервет распоясавшегося радикала. Он прочищал горло, наклонялся вперед нервно сжимая край стола своими похожими на когти худыми ручками, но каждый раз в итоге сдавался, запускал пальцы в копну своих непослушных волос и глотал очередной стакан вина.

По мере того как Хант говорил, его полный грубого высокомерия голос становился все громче и громче, так что под конец все сидящие за столом были вынуждены прервать все прочие разговоры и слушать только его, чего он, впрочем, как раз и добивался. Грубый спорщик умудрился воспользоваться всеми преимуществами, включая самые нечестные и несправедливые, какие только можно было найти в этом обидном споре с молодым бельгийцем. Он насмешливо говорил о толстых священниках старой, порочной, насквозь коррумпированной Церкви, жиреющих на крови и жизнях угнетенных рабочих; он говорил о фанатизме и суевериях, которые насаждает религия, о том, что рабочим давно нужно уничтожить этого монстра, который пожирает их. Когда же молодой бельгиец на своем прерывистом и болезненно плохом английском пытался как-то ответить на эти обвинения, Хант беззастенчиво ловил его на неправильном использовании слов, притворялся, что не понимает его из-за его произношения, и всячески жестоко травил беднягу:

— Вы думаете что?.. Что?.. Я не понимаю и половины из того, что вы говорите… Ах, это так трудно спорить с человеком, который даже не может хоть сколько-нибудь прилично говорить по-английски!

— Я… быть… есть… гоффорить, — медленно и мучительно подбирая слова, отвечал молодой бельгиец; его лицо покраснело от смущения, — быть… есть… гоффорить… что ффы… есть преуффеличиффать!

— Что я есть что? Что? Слушайте, что это он там пытается сказать, а? — жестоко издеваясь, переспросил Хант, оглядывая стол, как будто надеясь получить от других гостей расшифровку непонятного акцента бельгийца. — А-ах! — закричал он вдруг, как будто смысл слов бельгийца буквально только что дошел до него. — Преувеличивать! Так я, значит, преувеличиваю! Вот что за слово вы пытаетесь сказать! — И он уродливо, злобно засмеялся.

Освальд Тен Эйк перестал есть и побледнел как полотно. Теперь он сидел, глядя через стол и испытывая мучительную симпатию к молодому бельгийцу, нервно кусал ногти и то и дело рассеянно запускал