Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

— Ах, — отвечал старый композитор Крам, расправляя свой грязный шарф и недоброжелательно поглядывая из его редких чахлых складок грязно-серого цвета, в то время как красный зимний свет падал на его безнадежно ядовитое старое лицо. — Ах-х, — горько прохрипел он, — моей жене, да и мне тоже, понравились некоторые моменты в этой вашей пьесе, которую профессор Хэтчер поставил в своей театральной мастерской… Моей жене и мне понравился один или два монолога в этом спектакле, — продолжал хрипеть он, — но… — на мгновение сверкающее злобное торжество блеснуло в его лисьих глазах, когда он извлекал из ножен тонкое лезвие своей гадкой насмешки, — всем остальным не понравилось! Никто больше не счел пьесу хорошей, — он злобно усмехнулся. — Я слышал, как люди вокруг меня говорили, что они восприняли пьесу в штыки, что у вас нет никакого таланта, никакой способности писать, и лучше бы вам вернуться домой в свою провинцию… жить какой-то другой жизнью… или убить себя, — злорадствовал он. — Да-да, так оно все и было, мой мальчик! Ничего в этой жизни, кроме неудач, страдания и отчаяния для таких, как вы!.. Таков, между прочим, был и мой удел, — усмехнулся он мстительно, потирая сухие руки в приступе злобного ликования. — Они всегда ненавидели и воспринимали в штыки то, что я делал, если я когда-либо сочинял что-нибудь хорошее, я считал себя счастливым, если находил хоть парочку людей, которым нравилось это произведение. Остальные же воспринимали его в штыки, — шептал он яростно. — О, нет, нет никакой надежды для вас — так умрите же, умрите, умрите, — продолжал шептать он, кудахча со злобным торжеством и радостно потирая сухие руки.

— Микер, ради бога, — вскричал молодой человек, обращаясь к элегантному священнику, который в этот момент тщательно наматывал вокруг своей проклятой холеной шеи пышные складки голубого шелкового шарфа. — Микер, вы что, тоже так думаете?.. Это правда, по вашему мнению?.. Вы не находите ничего хорошего в том, что я пишу?

— Видите ли, в чем дело, старина, — отвечал Микер мягким тихим голосом, с элегантной истомой затягиваясь своей дорогой сигаретой с соломенным фильтром, — у вас большие способности, я уверен в этом, — Он остановился, снова задумчиво вдохнув дым. — Но не думаете ли вы, старина, что это скорее способности к литературной критике, а не к писательству как таковому? Вот Джим, скажем, — совсем другое дело, — продолжил он, ласково положив одну руку на узкие плечи Хогана, — Джим у нас — великий гений, как Шелли, у него грандиозный дар, который он скоро явит миру.

Тут Хоган опустил бледное слабовольное лицо, изобразив нарочито скромную улыбку, но не ранее, чем Юджин увидел блеск мстительного торжества в его бледных, тусклых, лисьих глазах.

— А вам нечего предложить миру, у вас нет ничего подобного. Почему бы вам не попробовать как-то жить с теми способностями, что у вас есть? — резюмировал Микер с ненавистной сочувственной любезностью и снова задумчиво и элегантно вложил сигарету в губы.

— Хоган, — хрипло закричал Юджин, обращаясь к поэту, — неужели это и ваш ответ тоже? Неужели вы не найдете ни единого слова надежды для меня? Но нет, вы проклятый, хныкающий, скулящий выскочка, вы будете злорадствовать в своем гнилом мелком торжестве, не так ли? Я никогда ничего хорошего не получу от вас, ведь правда?

— Давайте пойдем отсюда, Джим, — сказал Микер спокойно. — Его тон становится оскорбительным… Все эти ваши нападки, Гант, это просто глупо, — продолжил он, немного подумав. — Вы так никогда ничего не добьетесь.

— Столько шума-то, столько шума… — поддакнул Хоган, нервно ухмыляясь. — Но все это ничего не значит.

И три ненавистных живых мертвеца быстро ушли, посмеиваясь между собой, а он снова отвернулся от них, переполненный смертью жизни, концом радости, и принялся снова и снова бродить по зимним, бесплодным, проклятым улицам пятничного вечера.

XXXVII

Прошло почти два года с тех пор, как Юджин в последний раз видел Роберта Уивера, но теперь, посредством одного из этих внезапных выкрутасов слепого случая, которые на мгновение сводят жизни двух людей вместе и в одно мгновение показывают им друг друга так полно и глубоко, как не могли бы показать годы, проведенные вместе, он вдруг увидел своего молодого приятеля снова.

Однажды ночью (шел второй год его обучения в Гарварде), около двух часов ночи, он читал в своей комнате. Это время — задумчиво молчаливая середина ночи — стало значить для него так много, волновало его, вызывало чувства восторга и ликования, как никакое другое время суток. Весь дом уже давно спал, и нигде не доносилось ни звука. Это было в конце зимы, в марте, земля была заморожена, покрыта снегом и льдом уже в течение нескольких месяцев и обрела вид этакого усталого постоянства; с упорством, которое придавало зиме суровую и мрачную реальность, бесконечно тянулись серые дни; мрачный серый свет делал воспоминания обо всех других временах года, и в особенности надежду на приход весны, отдаленными и почти невероятными. Улица снаружи застыла в живой тишине огромного сильного мороза. Внезапно все это неподвижное совершенство ночи и тьмы было разрушено звуком работающего мощного мотора; автомобиль свернул с Массачусетс-авеню на ту улицу, где снимал жилье Юджин, и промчался как раз мимо его дома на огромной скорости с ревом, похожим на взрыв. Затем, не снижая скорости, водитель дал по тормозам, машину убийственно занесло на скользкой мостовой, и сразу же на полной скорости сдал назад, пока снова не доехал до дома Юджина; тут он резко затормозил, и мотор замолчал.

Кто-то вылез из автомобиля, с тем же яростным нетерпением захлопнул дверь; потом какое-то время Юджин слышал, как он бегает по улице, ругаясь и бормоча себе под нос; через несколько секунд он вернулся к дому и начал подниматься по ступенькам, на которых он поскользнулся или споткнулся и тяжело грохнулся, после чего Юджин услышал знакомый голос Роберта: тот изрыгал проклятия своим обычным тоном, полным хриплого лихорадочного недовольства: «Да это же самая ужасная, Богом забытая глухомань, которую я когда-либо видел!.. Они что здесь, никогда не слышали об уличном освещении?.. Кто, черт возьми, в здравом уме захотел бы жить в таком месте, как это?»

Он начал молотить по парадной двери и выкрикивать имя Юджина высоким громким голосом; потом он добрался до окон и принялся нетерпеливо стучать по стеклу кулаком. Юджин пошел к двери и впустил его. Роберт вошел в комнату молча, деревянной целеустремленной походкой очень пьяного человека; потом посмотрел на него с презрением и с упреком и рявкнул:

— Во сколько же