Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

руки в волосы. Обида и гнев, которые он чувствовал поначалу, теперь разгорелись до белого каления, до удушливой, убийственной ярости. Маленький человечек был совершенно выведен из себя. Внезапно его чувство личного оскорбления несправедливостью, унижением и болью, которые он сам пережил, слилось с раскаленным чувством гнева и обиды за каждую несправедливость и гнусность, что когда-либо были нанесены всем, всем живущим на земле израненным душам человеческим. Объединенный этой душевной агонией в некое товарищество с молодым бельгийцем и со всеми униженными и оскорбленными на земле, какого бы то ни было социального слоя или вероисповедания, молодой человек превратился в один пылающий факел высотой около ста семидесяти сантиметров, в один пляшущий гневный язык пламени и швырнул вызов своего презрения, как перчатку, злобному хаму. Это случилось в одно мгновение, как вспышка. В конце очередной язвительной тирады Ханта Тен Эйк вскочил со стула и, перегнувшись через стол, закричал высоким пронзительным голосом, который разрезал тишину, как нож:

— Хант! Вы свинья, и все, кто когда-либо якшался с нами, и имел что-либо общее с вами, — тоже свиньи! — на мгновение он остановился, тяжело дыша, сжимая салфетку костлявой рукой. Его лихорадочный взгляд медленно оглядел сидевших вокруг стола. Вдруг, увидев уставившийся на него злобный взгляд старого композитора Крама, Тен Эйк швырнул на пол салфетку и, указывая дрожащим пальцем на это ненавистное лицо, вскричал: — Это, между прочим, и к вам относится, старый ублюдок!.. Это относится и ко всем остальным тоже, — завопил он, яростно тыча пальцем в присутствующих. — Хант… Крам… Крам! Господи боже мой, — воскликнул он, трясясь от смеха. — Да это же для вас идеальное определение!.. Идеальное… Да, вы! Вы свинья! — снова закричал молодой человек, ткнув пальцем в пожелтевшее лицо так яростно, что композитор отпрянул назад с удивленным взвизгом. — О да! И все остальные тоже! — он указал на мисс Тралл. — Вот вы, например, экспрессионистка чертова! — тут он прервался, снова страшно согнувшись в беззвучном смехе. — Греки… Русские… О, как мы любим в Испании! Фантазия! Ах господи, пусть меня дьявол заберет в ад, но это восхитительно, — вскричал он, а затем, указывая дрожащим пальцем на нескольких присутствующих подряда заорал вне себя: — Вы?! И вы? И вы? Да что, черт возьми, вы знаете о жизни… Ибсен… Чехов… «Кельтский рассвет»… бош, — прорычал он. — Еда! Еда! Еда! Вы чертовы дураки!.. Вот единственное, что на самом деле имеет значение! — Он взял свой нетронутый кусок хлеба и яростно швырнул его на стол. — Еда! Еда!.. Спросите Крама… он знает…

— Ну, а теперь… — сказал он, задыхаясь и указывая дрожащим пальцем на мисс Поттер. — Теперь, — продолжал задыхаться он, — я хочу сказать кое-что и вам тоже.

— Ох… Мистер… Тен Эйк, — пробормотала старуха, запинаясь, голосом, полным упрека и изумления. — Я… никогда… не подумала бы… что вы способны…

Ее голос беспомощно затих, и она посмотрела на него молча. И Тен Эйк, вдруг пришедший в себя под неподвижным выпученным взглядом этого старого доброго существа, устремленным на него с недоверием раненого животного, вдруг опять засмеялся, пронзительно и надрывно, запустил пальцы в волосы, огляделся и увидел других гостей, чьи глаза были устремлены на него пристально и с ужасом, и сказал смущенно, неуверенно:

— Ну, я не знаю… я всегда… я предполагаю, что я сказал что-то, что, о, черт возьми, что толку, что в этом толку? — и с отчаянным, страдальческим смехом вдруг упал в кресло, судорожно подергал воротничок и, схватив стоявший перед ним графин, налил себе с поспешной дрожью стакан вина и проглотил залпом.

Между тем за столом все гости поспешно завели какие-то разговоры с такой лихорадочной жадностью, которая обычно следует за катастрофой подобного рода; Хант возобновил свой спор, но на этот раз в гораздо более спокойной и тихой манере и с некоей издевательской любезностью, время от времени сопровождая свои замечания злобным сарказмом в адрес Тена Эйка: «Если мне будет позволено так выразиться, ведь, конечно, мистер Тен Эйк считает меня свиньей», или: «Если вы простите такое замечание от такой свиньи, как я», или: «Как сказал мистер Тен Эйк, я всего лишь свинья» и т. д.

Результатом всего этого стало то, что Тен Эйк проглотил подряд несколько стаканов крепкого вина, которые мгновенно разнеслись по жилам его хрупкого оголодавшего тела, как пламя.

Он позорно напился, пел обрывки каких-то похабных песен, кричал, смеялся и плакал пьяными слезами одновременно, с энтузиазмом колотил по столу, тряс головой и орал время от времени:

— Вы правы, Хант! Черт возьми, парень, а ты прав!.. Продолжай!.. Продолжай! Я согласен с вами! Вы правы! Все остальные неправы, правы только Хант и Крам!.. Слова Ханта, музыка Крама… Никто не прав, кроме Ханта и Крама!

Они пытались успокоить его, но тщетно. Вдруг мисс Поттер начала кашлять и задыхаться в приступе удушья, прижала обе руки к сердцу и выдохнула полным ужаса голосом:

— О боже мой, я умираю!

Мисс Флиткрофт вскочила на ноги и помчалась на помощь подруге; а затем, в то время как она хлопала старуху по спине, а гости суетились в общем хаосе неудавшейся вечеринки, Освальд Тен Эйк, шатаясь, подошел к окну, распахнул его и, глядя на мрачную заснеженную площадь Кембриджа, закричал на весь голос:

— Безжалостный!.. Безжалостный! Же суи-и-и зюн прти-и-ист… Я художник, худо-ожник… — он заколотил по своей маленькой груди ручками и закричал с пьяным смехом: — И, черт побери, я всегда буду безжалостным… безжалостным… безжалостным!

Холодный воздух окутал его с очистительным, проясняющим шоком; на мгновение туман стыда и пьянства рассеялся в его мозгу, он почувствовал пустоту, полную холодного ужаса, за его спиной, и, повернувшись, вдруг обнаружил себя в кругу лиц, неподвижных, будто замороженных. В устремленных на него взглядах было ожидание. И в этот момент проблеска, осознания своего полного провала и окончательной катастрофы, которое отпечаталось в его мозгу, сквозь цепочку застывших физиономий он увидел стрелки настенных часов. Было девятнадцать пятьдесят две: он знал, что в полночь отбывает поезд в Нью-Йорк — город работы, хорошей еды, свободы и забвения. У него будет четыре часа, чтобы бежать домой и упаковать вещи: если он поспешит, то вполне успеет.

Мало что было слышно о нем после этой истории. Ходили слухи, что он вернулся к своей прежней прибыльной работе у мистера Херста; профессор Хэтчер тонко улыбнулся, когда услышал эту новость, а его студенты посмотрели друг на друга, обменявшись тихими смешками.

И все же он не был полностью забыт, время от времени кто-нибудь да упоминал его.

— Странный случай, не так ли? — говорил