Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

творчески насыщенная встреча! Как здорово видеть столько интересных людей вместе — людей, которые действительно делают интересные вещи! Видеть вспышки и игру ума, глядеть на столкновение блестящих интеллектов, думать о том, сколь много общего у всех этих прекрасных молодых мужчин и женщин, и о взаимных выгодах, которые они извлекут из общения друг с другом! Ах! Как восхитительно наблюдать за этим…»

— Но кто же это только что пришел? — бормотала она, пристально вглядываясь в показавшуюся в дверях фигуру, поскольку была очень близорука. — Кто? Кто? О-о! Профессор Лоус с кафедры живописи! О, профессор Лоус, я так рада, что вы пришли. Знаете, у нас в гостях такой интересный молодой человек сегодня — мистер Уайлдер, тот самый, нарисовавший эту картину, ну знаете, о которой все говорят — «Портрет обнаженной женщины, падающей прямо на шею в мокрой ванной». Ах, мистер Уайлдер, это доктор Лоус, автор эссе «Здоровье и традиция в эпоху Возрождения». Я знаю, вы непременно найдете так много общего!

И, исполнив таким образом свой долг, она тяжело, хрипло дыша, уползала прочь, оглядываясь вокруг со своей странной неподвижной улыбкой и выпученными глазами, старательно следя за тем, не оставила ли она что-нибудь или кого-нибудь без внимания и нет ли надежды на какую-нибудь новую путаницу, хаос, драку или яростный спор.

И все же была в этой старухе своего рода скрытая мудрость, которую мало кто из приходящих в ее дом мог в ней подозревать: некая особая проницательность в неподвижном выпуклом взгляде ее старых глаз, которые иногда видели больше, чем знали все остальные. Возможно, это было только нечто вроде инстинкта, подобие теплой человечности, которое заставляло ее говорить с хрупким маленьким человечком с горящими глазами более мягко, чем она говорила с другими, заставляло ее всегда сажать его по правую руку от себя за обеденным столом и приговаривать время от времени:

— Дайте мистеру Тену Эйку еще порцию этого чудесного ростбифа. О, мистер Тен Эйк, налегайте же на еду, вы так мало скушали нынче!

И он, разрываясь между гордостью и горькими муками голода, судорожно дергал свой воротничок и смеялся с ноткой слабого протеста в голосе, говоря:

— Ну… я не знаю… Я на самом деле думаю… если вы хотите, чтобы я… Ах, ну ладно!

Тут тарелка, дымящаяся и с горкой наполненная щедрой порцией добавки, появлялась перед ним, и молодой человек тотчас набрасывался на нее с жадностью голодного волка.

Когда Тен Эйк дошел до мисс Поттер в тот роковой вечер пятницы, остальные гости уже собрались. Мисс Тралл, студентка женской части курса профессора Хэтчера, читала собственный перевод немецкой пьесы, только что представленной публике. Приемные залы мисс Поттер, которые представляли собой две большие комнаты на верхнем этаже дома под двускатной крышей, небрежно украшенные огромными рыболовными сетями, позаимствованными у глостерских рыбаков, были переполнены членами ее пестрого «парламента», и сейчас вся публика благопристойно соблюдала тишину, в то время как девушка-студентка читала пьесу.

Эта мизансцена способна была растопить сердце любого ветерана вечеринок любителей искусства. Освещение было неярким, затененным, тихим, теплым и мягким: в вышине, под потолком, образовались озера загадочного мрака, из которых свисали глостерские рыболовные сети, но в радиусе свечения маленьких ламп можно было увидеть группки людей, красиво расположившихся там и тут и слушающих с пристальным вниманием. Некоторые из молодых женщин мечтательно, свернувшись калачиком, полулежали на диванах, их лица и тела были повернуты к читающей девушке фигурами, полными истомы и тоски; другие группки слушателей можно было смутно различить вокруг рояля, на который они слегка облокотились; третьи элегантно стояли у стены с чайными чашками в руках. Мистер Крам, старый композитор, занял свое любимое место на мягком диване; он то и дело страстно затягивался сигаретой, которую изящно держал в своих грязных пальцах; его ястребиное лицо задумчиво всматривалось куда-то вверх, в возвышенные тайны рыболовных сетей. Время от времени он запускал руку в длинные редкие пряди своих седых волос, а затем снова глубоко, задумчиво пыхал сигаретой.

Некоторые из молодых людей в приятных взору позах расселись на полу, с видом беззаботным и благодушным, и галантной близости от дамских ножек. Тен Эйк вошел, оглянулся, как испуганный кролик, наклонил голову, а зачем скрючился в позе перочинного ножа рядом с ними.

Мисс Тралл сидела на диване вместе со старым композитором, обращенная лицом к своей аудитории. Пьеса, которую она читала, в оригинале представляла собой новую драму одного из немецких экспрессионистов, а экспрессионизм как раз в то время считался одним из «самых важных направлений в мире театра»; сделанный молодой леди перевод пьесы, которая носила милое и энергичное название «Ты освободишься, если перережешь горло своему отцу», выглядел примерно таким образом:

Электра (делает шаг к вершине возвышенного помоста; ее лицо приобретает синий оттенок освещенное ужасным призрачным светом; ее голос становится низким и хриплым от страсти, в то время как она обращается к темной, сливающейся в единое пятно толпе людей у ее ног). Слушай же, человек! К тебе, будет правильно, что сейчас обращусь я, ибо должно так. Возможно ли, чтобы каким-либо чудесным образом ты мог знать, кто есть эта женщина, что в настоящее время перед тобой стоит и говорит с тобой? (Внезапным стремительным движением она пурпурно-красный шелковый материал туники, что надета на ней, на куски разрывает, на две части, так что обнажаются две груди ее!)

Низкий, стремительно нарастающий и на внешних краях толпы уже громоподобный шум вдруг переходит в удивленное бормотание, по всей огромной толпе прокатываясь.

Толпа. Электра! (Громоподобный шум громче становится и все еще с каждой минутой растет до сих пор.) Электра! (Звук до могучего рева теперь поднялся уже, и теперь из каждой глотки единый крик рвется.) Электра!

Электра (тихо). О, йа! Человек, ты это сказал. Я Электра!

Толпа (из их глоток вдруг еще сильнее рев вырывается вновь). Электра! Это Электра!

Электра (ее голос еще более низким и хриплым становится, глаза красной кровавой болью всех горестей ее сердца, и еще большей любовью и печалью по направлению к толпе сверкают). Слушай, человек. Рабы, рабочие, сыновья своих отцов, еще не проснувшиеся, слушайте! Из ночной темноты ваших еще не рожденных душ, чтобы вытащить вас и спасти вас, я пришла! Так слушайте! (Ее голос еще ниже, от тихой кровавой боли сердца и ненависти хриплым становится.) Сегодня вечером следует тебе твоего старого, от преступления почерневшего и невежеством ослепленного отца горло перерезать! Я сказала: так тому