Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

пришедшее к нам в нашей юности, когда наши сердца были больны безнадежностью, наш дух обезумел от ужасов неизвестности, а головы склонились от безымянного стыда. Ты пришло к нам победоносно, завладело нами и заполнило нашу жизнь дикой музыкой, заставило козлиные крики вырываться из наших ликующих глоток, чтобы мы знали, что здесь, в пустыне, в глуши, на дикой земле, здесь, под огромным, безлюдным небом, под гнетом времени, в одиночестве городов, среди непрекращающихся серых волн человеческого роя, наша молодость будет расти и дорастет до богатства, славы и любви, наши души раскроются и приобретут силу могучей поэзии, наша работа будет торжествующе выполнена и наши жизни победят.

Но какое это имеет значение, если со времени твоего первого пришествия, волшебное бессмертное пьянство, наши головы облысели, наши молодые конечности потяжелели, а наша плоть сделалась больной и кровоточащей?

Ты приходило к нам с музыкой, поэзией и дикой радостью, когда мы были двадцатилетними, когда мы, шатаясь, возвращались домой ночью через старые, побелевшие от лунного света улицы Бостона и слышали, как наш друг, товарищ, наш мертвый компаньон кричит сквозь тишину белой от лунного света площади: «Ты поэт, а это значит, весь мир твой!»

И победа, радость, дикая надежда, и потрясающая уверенность, и нежность захлестывала все наши сосуды, трепетала в нашей крови, когда мм слышали этот пьяный крик, и триумф, слава, гордая вера возвышались вокруг наших лбов, как нимбы, когда мы слышали этот крик, и мы обращали тогда наши пьяные глаза на пьяные от лунного света небеса Бостона, зная только то, что мы были молодые, пьяные, двадцатилетние и что сила могучей поэзии билась в нас и слава великой земли лежала перед нами, потому что мы были молодые, пьяные, двадцатилетние и никогда, никогда не могли умереть!

XXXVI

Когда Освальд Тен Эйк оставил свою работу за восемь тысяч долларов в год в «Херст синдикейт» и приехал в Кембридж, чтобы поступить к профессору Хэтчеру на знаменитый курс драматургии, он скопил на редкость большую сумму — целых семьсот долларов. Когда он заплатил за обучение, зачисление в университет и другие вспомогательные сборы, которые позволили ему должным образом обучаться в аспирантуре университета, у него осталось менее пятисот долларов. Освальд снял комнату на чердаке в Кембридже, в квадратном, пепельно-сером каркасном доме, в котором проживала ирландская семья по фамилии Гроган. Для того чтобы добраться до своей комнаты, он должен был каждый раз проходить по шаткой лестнице, почти такой же крутой, как стремянка, а когда он туда попадал, ему приходилось крайне осторожно двигать своими ста семидесятые сантиметрами весьма худого и хрупкого тела, чтобы не удариться головой о наклонные беленые стены, которые с точностью повторяли крутой наклон крыши. Центральная часть комнаты Освальда, единственное место, в котором этот маленький человек мог стоять прямо, была шириной немногим более метра; в ней было одно выходившее на фасад дома окно, у которого стоял его письменный стол. Из мебели там была пара прямых стульев, узкая белая железная кровать, втиснутая под скос с левой стороны, и несколько книжных полок, также втиснутых под скос с правой стороны. Можно было буквально сказать, что драматург подползал к своей кровати, а когда он читал, он был вынужден подходить к великим поэтам именно так, как должен подходить поэт: почтительно, на коленях!

За эту спартанскую клетушку будущий драматург с курса профессора Хэтчера платил госпоже Мэри Гроган по пятнадцать долларов каждый месяц. Поэтому, когда первичные взносы за обучение, зачисление и за клетушку в доме миссис Гроган были вычтены из сбережений Освальда Тена Эйка, у него осталось всего триста долларов, на которые ему необходимо было покупать одежду, еду, табак, книги, а также ходить в театр в течение следующих девяти месяцев. Эта сумма, возможно, была солидной, но мопсе не большой, а Тен Эйк, хотя и был поэтом, был подвержен всем тем базовым потребностям и чувственным желаниям, какие только могли возникнуть у его пятидеситикилограммового стасемидесятисантиметрового тела.

Эта слабость плоти самым несчастным образом получила отражение в творчестве драматурга. Во время краткого периода его пребывания в классе профессора Хэтчера его пьесы были многочисленны, но по большей части крайне слабы. Тен Эйк строчил их с лихорадочной поспешностью, которой может достичь только хорошо подготовленный журналист, влекомый заветными и страстными амбициями и пониманием, что искусство вечно, а вот триста долларов крайне мимолетны. Он начал очень многообещающе, паря в бесплотных эфирах мистических фантазий, но с каждым разом становился все более чувственным и приземленным, пока в конце не начал практически валяться в корыте чревоугодия.

Воистину, этот человек писал исключительно желудком, утробой, и это было ужасно странно для хрупкого существа с большими горящими глазами религиозного фанатика, маленькими костлявыми ручками похожими на когти, и талией такой тонкой, что ее, казалось, без проблем можно обхватить пальцами. На первый взгляд он был воплощением пламени, ветра, страсти и мучительной застенчивости. Профессор Хэтчер возлагал на него большие надежды — этот человечек идеально подходил, по мнению профессора Хэтчера, для того, что истинный хэтчерианец назвал бы «драма восстания»; но сей пламенный индивид обманул его, обманул жестоко. Все дело в том, что после блестящего, многообещающего начала первой пьесы — тонкой, абстрактной, далекой фантазии, напоминающей Синга, Йейтса и «Кельтский рассвет», — мозг человечка поклонился утробе, и Тен Эйк принялся писать о еде.

Его вторая попытка представляла собой одноактную пьесу, действие которой происходило на тротуаре перед рестораном «Чайлдс», в то время как официант в белоснежном пиджаке ловко складывал на тарелку поджаристые пшеничные лепешки. Главный герой, а на самом деле единственный говорящий персонаж в этой пьесе, был голодающий поэт, который стоял перед окном и разражался (видимо, сам себе) двадцатиминутным монологом о жизни поэта и распаде современного общества; что характерно, в ходе этого монолога часто и с горьким наслаждением упоминалось большинство основных блюд из меню «Чайлдс».

Профессор Хэтчер почувствовал, что его интерес угасает: он-то надеялся на более тонкие и высокие темы. Тем не менее благоразумная осторожность, вытекавшая из опыта горьких ошибок прошлого, предписывала ему воздерживаться от поспешных выводов. Он знал, что иной раз из грубой почвы человека вырастают более деликатные цветы его духа. Научили его этому аспиранты его класса: не раз бывало в прошлом, что среди них были молодые люди, упорно писавшие грубо и о грубых вещах. Они писали про моряков, негров, бандитов и проституток, про тусклые пошлые жизни и злые устремления, убийства, голод, изнасилования и инцесты, живописали черной краской картины жизни