Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

И все же особая манера Фрэнка, когда он заказывал эту банальную, обыденную еду, была такой тайной, необычной, проникнутой духом бесценных раритетов и чувственной утонченности, что все его соседи по столу пробовали заказанные блюда с удовольствием истинного гурмана, как будто и впрямь какие-то известные шеф-повара выбивались из сил, изощряясь в своем искусстве, чтобы их приготовить.

И эта черта характера Фрэнка Старвика была одной из самых прекрасных и самых привлекательных в нем. Это была, пожалуй, одна из самых важных причин, почему он так привлекал самых разных людей, почему они были так рады находиться рядом с ним и почему Фрэнк получал безграничную любовь, преданность и поддержку людей более, чем какой-либо другой юноша на всем белом свете.

Ведь несмотря на всю преувеличенность тона, манеры, жестов, акцента Фрэнка, несмотря на гротескно вычурный стиль всей его жизни… Или нет! На самом деле именно из-за всего этого (ведь чем были все эти манеры и манерность, как не свидетельством постоянного стремления Фрэнка придать необычности, таинственности, редкости, радости и удовольствия каким-нибудь скучным, обычным вещам, которые не имели ни одного из этих качеств в себе?) окружающим было так очевидно глубокое и страстное желание, таящееся в душе Фрэнка, найти жизнь, которая всегда будет хорошей, красивой, захватывающей!

И таким образом, Фрэнк Старвик в удивительной степени преуспел в окрашивании всех банальных вещей и привычных действий в этом мире неким особым, странным и романтическим цветом собственной личности.

Когда кто-нибудь был с ним, все вокруг: кьянти de la maison, сигареты, чтение пьесы по ролям, декламация стихотворения или прозы, прогулка по Гарвард-ярду или по берегам реки Чарльз — становилось вдруг странным, редким и запоминающимся, и по этой причине Фрэнк, несмотря на порочную и прогнившую часть его натуры, развивавшуюся с течением лет и в конечном итоге уничтожившую его, был одним из самых редких и самых высоконравственных людей, которые когда-либо жили, и кто когда-либо знал его и был его другом, тот никогда не забывал его впоследствии.

Ибо по непонятной причине, как ни парадоксально, именно эта преувеличенность в речи, одежде, манерах Фрэнка, весь его сложный и вычурный образ жизни, из-за которого многие не верили ему, плохо и с горечью думали о нем, считая его ломакой и позером, — в действительности происходил от чего-то совершенно невинного, наивного и хорошего в характере Фрэнка, чего-то столь же невинного и знакомого, как кривляния Тома Сойера, когда он рассказывал небылицы, придумывал дикие, сложные, романтические приключения, хотя они были вовсе не нужны, или использовал сложные слова, чтобы произвести впечатление на своих друзей, негра Джима и Гекльберри Финна.

Таким образом, молодые люди, Старвик и Юджин, оставались в «Пофилиппо» до поздней ночи, пока заведение не закрывалось, и напивались замечательным кьянти de la maison, так бережно и любовно описанным официантом, которое на деле было не чем иным, как красным «Даго»: грубым, молодым, мгновенно пьянящим вином, вызывающим головную боль и хандру на следующее утро, но нынче вечером дающим то мягкое, парящее, ликующее и триумфальное опьянение, которое может испытывать только молодежь.

Потом, когда они уже собирались покидать это место, проникнутое тайной и томлением латинян, ближе к часу ночи, Фрэнк кричал высоким пьяным голосом:

— Nino! Il faut quelque chose à boire avant de partir. Nino!.. Nino!.. Encora! Encora![59] — произнося это последнее итальянское слово победоносно и с явным удовольствием.

— Mais si, signor, — отвечал Нино, улыбаясь уже несколько натянуто и обеспокоенно. — Du vin?[60]

— Mais non, mais non! — яростно вскрикивал Фрэнк. — Pas de vin! Du wis-kee, Nino! Du wis-kee![61]

Потом они быстро проглатывали грубый и крепкий напиток, который в тот период называли виски, и, оставляя за собой тусклые размытые пятна огней и такие же тусклые, размытые, смуглые пятна натужно улыбающихся лиц, рискованно ссыпались вниз по шаткой лестнице и, покачиваясь, выходили на узенькие, кривые улочки, в старую мрачную паутину сонного спокойствия, в сбивающие с толку, древние, сплошь белые от известки улицы Бостона.

А над ними в прохладных сладких ночных небесах огромная луна, какая бывает только весной в Новой Англии, горела обнаженным, прекрасным, волшебным светом. А вокруг них огромный город с его тысячами узких кривых улочек лежал, издревле спящий под этим сиянием, а из гавани доносились звуки судов и наполовину свежие, наполовину гнилые запахи гавани, наполненной мыслями о кораблях, о море, о гордом ликовании путешествий. И из мощеных улиц, и из старых мрачных зданий — да! — из самой груди, от самой обнаженности этой весенней луны и этих прекрасных сиреневых небес каким-то образом исходила — бог знает как — вся сладкая дикость и майская глушь Новой Англии, запах земли, молодой зелени, прелестных цветов, всего, что было дико, сладко, странно, просто, мгновенно знакомо, той невозможной красоты, той непреодолимой магии, той невыразимой надежды на волшебство, которую нельзя описать словами, но, казалось, можно через мгновение почти взять, ухватить, овладеть навсегда — во имя утоления голода, владения и наполнения, и Бог знает во имя чего еще, во имя этой волшебной зеленой земли, прекрасных белых домов и белой плоти, темных, сияющих в лунном свете волос, бездонных глаз и печной тайной тишины, темноты и щедрых женщин.

О, темная Елена, вечно горящая в наших сердцах — о, ни слова более!

И потом юноши бродили пьяные по лабиринту залитых лунным светом улиц, ощущая вокруг себя живую тишину большого города, и глядя на луну пьяными глазами, и видя луну на небе голой и пьяной, и видя всю землю и древний город пьяными от радости, и сна, и весны, и заколдованное молчание пьяных от лунного света площадей. И наконец, они доходили до Кембриджа и видели темноту и лунный свет, падающие на спящее молчание университета и Гарвард-сквер, и ликование и радость переполняли их души; дикие крики, песни и смех вырывались из их глоток, звеня на спящих улицах, наполняя сладкий, пронизанный лунным светом воздух ликованием, потому что они были пьяные, молодые, двадцатилетние и ими владели бессмертная уверенность и всепобеждающая сила, и они знали, что никогда не умрут!

Ах, бессмертное пьянство! Какую дань мы можем когда-либо заплатить, какую песню мы можем когда-либо спеть, какой потрясающей похвалы может быть достаточно, чтобы выразить радость, благодарность и любовь, которые мы, познавшие молодость и голод в Америке, испытываем к алкоголю?

Мы здесь, в Америке, так потеряны, так одиноки, так покинуты; огромное дикое небо склонилось над нами, и нет двери для нас.

Но ты, бессмертное пьянство,