Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

Голос, Гомункулус (из толпы, умоляюще, с нотами протеста). Ах! Электра! Прости нас! Пожалуйста! С жаждой крови, злобой ослепленным будучи, горло старого отца перерезать не очень-то хорошо есть.

Электра (подымая руку холодным, повелительным, приказывающим жестом). Как я сказала, тому так и быть! Молчать!

Гомункулус начинает прерывать ее; снова говорит она, ее голос более громким и суровым становится.

Электра. Молчать! Молчать!

В этот момент раздался громкий то ли шипящий, то ли свистящий звук от двери. Мисс Поттер, которая как раз собиралась войти в комнату, остановилась при виде руки мисс Тралл, поднятой в указующем жесте, и властной холодности ее голоса, почти кричавшего «Молчать!». Теперь, когда мисс Тралл тоже остановилась и испуганно посмотрела на хозяйку, мисс Поттер, все еще громко шипя, на цыпочках тяжело прошла в комнату. Старуха топала с грацией распухшего больного бегемота, то и дело прикладывая палец к губам, глядя вокруг себя своими глазами навыкате, со своей неподвижной улыбкой, громким шипением призывая к тишине, которую она так яростно своим же шипением и нарушала.

Тут все так и уставились на нее, на некоторое время впав в кошмарное полугипнотическое состояние. Что касается мисс Тралл, она тоже уставилась на хозяйку с выражением изумления, которое тут же сменилось криком тревоги, когда мисс Поттер, продолжая слепо топать на цыпочках вперед, наткнулась прямо на маленькую скорченную фигурку Освальда Тена Эйка, на мгновение нависла над ним, а потом упала на колени с таким грохотом, что рыболовные сети заплясали, картины закачались и даже громадная полированная махина рояля с сочувствием завибрировала.

Затем, на протяжении одного долгого, незабываемого мгновения, в то время как все смотрели на нее, замороженные, парализованные ужасом и удивлением, мисс Поттер продолжала стоять на коленях, слишком ошеломленная, чтобы двинуться или вздохнуть; ее глаза почти вылезли из орбит, лицо слепо задралось вверх в позе преданности. Потом она начала задыхаться и кашлять от ужаса, и Тен Эйк ожил. Он в одно движение подпрыгнул с пола, посмотрел вокруг себя, как испуганный кот, обнаружил кувшин на подносе, дико помчался к нему, схватил ого дрожащими руками и попытался налить стакан воды, большую часть, впрочем, пролив на пол. Он повернулся, нее еще сжимая стакан в руке и тяжело дыша, закричал:

— Вот! Вот!.. Возьмите это! — после чего бросился к мисс Поттер, и вдруг, в ужасе от ее апоплексичного взгляда, он вылил все содержимое стакана прямо ей в лицо…

Пять или шесть молодых людей одновременно бросились к старухе на помощь и подняли ее на ноги. Пьеса была забыта, все присутствующие завели какую-то возбужденную и крикливую беседу, которую перекрывал язвительный голос мисс Флиткрофт; она резко говорила, хлопая насмерть перепуганную старуху по спине:

— Ерунда! Вы не умираете! Нет и нет!.. Вы просто испугались так, что чуть с ума не сошли! Вот и все, что с вами произошло! Если бы вы почаще останавливались и смотрели себе под ноги, ничего подобного бы никогда не случилось!

Шлеп!

И Освальд, и мисс Поттер уже пришли в себя к тому времени, как гости собрались вокруг стола. Как обычно, Освальд обнаружил, что его усадили по правую руку мисс Поттер, и ощущение безопасности, которую этот знак внимания давал ему, вместе с сумасшедшими ароматами пищи, ожиданием, что его ужасный хищный голод будет вот-вот умиротворен, — все это вместе наполнило его почти сумасшедшей радостью, желанием кричать или петь. Вместо этого, впрочем, молодой человек нервно встал рядом со своим стулом, оглядываясь вокруг с застенчивой улыбкой и то и дело робко запуская пальцы в волосы, ожидая, пока все другие гости усядутся. Потом он галантно встал за стулом мисс Поттер и подвинул его, чтобы она села. Затем с чувством ликующей эйфории он сел рядом с ней и подвинул собственный стул. Он хотел поговорить с кем-нибудь, чтобы показать себя блестящим собеседником, чтобы удивить всех присутствующих своим остроумием, глубиной суждений, выдающейся легкостью. Но прежде всего он хотел есть, есть и еще раз есть! Его голова кружилась, он чувствовал себя слегка пьяным, но это было славное ощущение: он еще никогда в своей жизни не был так великолепно уверен в себе. И в таком настроении он развернул свою салфетку и, улыбаясь во весь рот, повернулся, чтобы удивить своего соседа справа блестящим фонтаном остроумия, которое уже, казалось, сверкало на ето губах. Один взгляд, и сияющая улыбка исчезла, остроумие и уверенность умерли, сердце молодого человека мгновенно сжалось и, казалось, выпало из его тела, как гнилое яблоко. Мисс Поттер была, как обычно, на высоте. Ее безошибочный талант в области сеяния раздоров и бедствий вновь не подвел ее. Он обнаружил, что смотрит прямо в ядовитое лицо того человека, которого он ненавидел больше всего в Кембридже, — отталкивающее лицо старого композитора Крама.

Старое вытянутое лицо, пожелтевшее от злобы и зависти, с внезапным лисьим блеском маленьких глазок, вечно утопающих в отравленном растворе нескончаемой и нестареющей ненависти, жесткий клюв носа, тонкие губы, окрашенные и закаленные в ржавчине яда. Это лицо, хитро, скользко, уклончиво глядело на Тена Эйка в обрамлении грязных, жидких прямых волос. Кудахтая от злобного ликования, старый композитор засунул в рот хрустящую хлебную корочку, повернулся к молодому соседу и сказал:

— Хе-хе-хе (хрум-хрум), да ведь это же мистер Тен Эйк, не так ли? Человек, который написал ту самую пьесу, что была у профессора Хэтчера на последней читке, — нечто в стиле мистического фэнтези. Это была ваша пьеса, не так ли?

Старое желтое лицо приблизилось, и Крам прорычал злорадным, мстительным тихим голосом:

— Большая часть аудитории приняла ее в штыки! Они решили, что это произведение кошмарное, сэр! Кошмарное! (Хрум-хрум!) Разумеется, я только потому это говорю вам, что думаю, что вы должны знать — вы можете получить бесценный опыт благодаря критике.

И Тен Эйк, позабыв про свой голод, отшатнулся, как будто старик вогнал в его сердце тонкий отравленный клинок и провернул несколько раз.

— Я… я думал, некоторым из них понравилось. Конечно, я не знаю, я не могу сказать наверняка, — запнулся он в нерешительности, — но я… я действительно думал, что некоторым из зрителей… понравилось!

— Ну, так я вам скажу, что им не понравилось, — зарычал композитор, опять принимаясь хрустеть. — Все, кого я видел, оценили пьесу как кошмарную. Хе-хе-хе! Кроме моей жены и меня! (Хрум-хрум.) Мы были единственными, кто решил, что в пьесе есть хоть что-то хорошее, единственными, кто подумал, что вы достойны хоть каких-то надежд. И мы