Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

жизни… И самая красивая женщина, которую ты когда-либо видел, сидела прямо на той кровати, где я валялся, и держала меня за руку. Сестра Энди Уэстермана… Боже мой! У них в этом месте куча вещей, каждая из которых стоит целое состояние… Там, знаешь, есть одна картина, за которую их старик заплатил сто тысяч долларов. Чертовски маленькая картинка, меньше полуметра в длину! Двадцать миллионов долларов состояния! Да, сэр!.. И эти двое наследники всего этого… Боже мой, это разрушит всю мою жизнь! — выпалил он. — Каждый цент, который я только могу добыть, я трачу на то, чтобы держаться на их уровне! Боже мой! Я в жизни никогда не видел такой квартиры! Да для этих людей потратить тысячу долларов, все равно что для нас потратить пятьдесят центов!.. Боже мой! Я должен сделать что-то… Я должен каким-то образом срочно разбогатеть… Да, сэр, Роберт тоже будет там, среди них… Квартира на Парк-авеню, и все такое… Боже мой! Это самая красивая женщина в мире! Все, чего я хочу, это переспать с ней всего разочек… Да, сэр, только один разочек… И подумать только, что она вышла замуж и отдала свою жизнь этому проклятому маленькому альфонсу… — он стиснул зубы, резко отвернулся и не закончил фразу.

— Какому маленькому альфонсу? О ком ты говоришь, Роберт?

— Ах-х! Да этот проклятый маленький парень Эпшоу, за которого она вышла замуж. Она ждет, она молится в надежде, что он умрет в течение нескольких месяцев, она выйдет за меня замуж, как только он перестанет мешать, и он знает это! Проклятый маленький крысеныш! — он яростно заскрежетал зубами. — Он нарочно так долго тянет, как только может, назло нам! — и он разразился горькими ругательствами, не понимая страшного бессознательного юмора ситуации: он проклинал человека, который был, видите ли, слишком упрям, чтобы сделать Роберту одолжение своей ранней смертью.

Тут Роберт вскочил и резко спросил:

— А хочешь поехать в Нью-Йорк со мной?

— Когда?

— Прямо сейчас! — сказал он. — Я готов ехать сию же минуту. Давай! — И он нетерпеливо двинулся к двери.

Когда Юджин даже не шевельнулся, чтобы последовать за ним, он повернулся и сделал шаг обратно, говоря обиженным тоном:

— Ну, ты идешь или просто пытаешься блефовать, а?

На какое-то время Юджин заразился безумием приятеля, которое слишком близко сродни его собственному, чтобы он мог считать это безумие совершенно чужим. Перспектива этого безрассудного, пьяного, бесцельного полета через тьму в волшебный город почти подчинила его своей гипнотической силой. Затем, грубо, болезненно, он все же разрушил чары, и коротко ответил:

— Я бы с тобой не то что в Нью-Йорк, а даже по Гарвард-ярд сегодня кататься не поехал, Роберт. Нет, я никуда не поеду, если ты собираешься сесть за руль. Ты слишком пьян, ты ничего не соображаешь, и непременно разобьешься, если будешь управлять машиной, это я тебе точно говорю.

Он в самом деле был к этому моменту ужасно, дико и опасно пьян, и Юджин начал думать о том, как бы убедить приятеля пойти спать и где найти какое-нибудь спальное место, где он мог бы провести ночь: в комнате Юджина была только одна кровать, а будить супругов Мерфи было неприлично, они уже несколько часов как были в постели. Потом он вспомнил, что у господина Вана в одной из комнат стоял дополнительный диван: он был очень удобным, и Юджин решил, что Ван не станет возражать против того, чтобы положить там Роберта, если он объяснит ему ситуацию. Таким образом, он предупредил Роберта, чтобы тот вел себя тихо, подошел к двери Вана и постучал. Вскоре китаец сонно выглянул из двери, высунув наружу свое толстое, зевающее, взволнованное лицо, чтобы посмотреть, какая беда приключилась посреди ночи. Когда Юджин рассказал, что ему нужно, Ван очень легко и великодушно согласился, чтобы Роберт спал на диване и, таким образом, молодой человек, наконец, разместил своего пьяного приятеля. Впрочем, не без приключений: внезапно увидев дракона с чешуйчатым хвостом — один из рисунков, которые висели над диваном, Роберт исторг вопль ужаса, выскочил из постели и помчался из комнат Вана обратно к Юджину, крича хрипло, с испугом и негодованием:

— Эй, ты что, правда, думаешь, что я буду ночевать там один с этим проклятым китайцем и его драконом?.. Откуда я знаю, что ему придет в голову сделать со мной?.. Эти китайцы, они такие люди, перережут человеку горло, пока он спит, и даже не почешутся из-за этого! Ох нет, нет, я не собираюсь оставаться там!

Через некоторое время Юджин все-таки убедил его в безопасности и доброте Вана, и в конце концов Роберт отправился спать, выпив большую часть бутылки хранившегося у Вана рисового вина.

XXXVIII

Однажды воскресным утром в начале месяца мая Старвик и Юджин пересекли мост, который вел к большому стадиону, и повернули направо на дорожку вдоль извилистых берегов реки Чарльз. Весна пришла с неожиданной, почти взрывной красотой, которая обычно отмечает ее наступление в Новой Англии: вдоль берегов реки березы слегка склонили свои стройные, белые, прекрасные стволы, а их ветви быстро покрывались молодой и нежной майской зеленью.

Этой весной — для Юджина это был третий и последний год обучения в Гарварде, — Старвик стал еще более эксцентричным и манерным в одежде и поведении, чем когда-либо прежде. Зимой к большой озабоченности профессора Хэтчера — озабоченности, которая постоянно усиливалась и которую он уже не в состоянии был скрыть, — его драгоценный протеже, на которого профессор щедро изливал свою благосклонность, выказывая предпочтение перед прочими студентами, которому, как он наивно надеялся, в один прекрасный день сможет передать все полномочия своей должности, когда он сам уже будет слишком стар, чтобы продолжать «работу», — этот самый драгоценный студент начал носить гамаши, пользоваться тростью и всюду ходить с маленькой декоративной собачкой!

Теперь, с приходом весны, Фрэнк, к счастью, отказался от гамашей, но даже в этот момент, когда они шли по берегу Чарльза, он крутил в руках свою элегантную легкую трость с видом томной беспечности, то и дело прерывая разговор со своим другом, чтобы резко окликнуть маленькую собачку, которая бежала за ним, рыская по округе, охваченная безумной радостью. Старвик командовал маленькому существу резко, повелительно, довольно женственным высоким голосом:

— К ноге, Тан! К ноге, кому говорю!

Тут собачка, маленький лохматый терьер — подарок каких-то богатых и преданных друзей Фрэнка с Бикон-Хилл — внезапно прерывала свою охоту, поворачивала голову и смотрела в сторону хозяина внимательным, озадаченным, тоскливо-вопросительным видом, который часто бывает