Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

ты ложишься спать?.. Ты не спишь всю ночь?.. Что же ты тогда делаешь, спишь все утро? — Он оглядел комнату: пол был усыпан книгами, которые Юджин читал, и завален бумажками, на которых Юджин писал. Роберт внезапно разразился смехом, грубым, хриплым фальцетом: — Самое Богом забытое место, которое я когда-либо видел, — повторил он. Потом спросил презрительно: — Ты что, спишь на этой ерундовине? — указывая на кушетку, которая стояла вдоль стены в одном углу комнаты.

— Нет, Роберт, — ответил Юджин, — сплю я на полу. А эту, как ты выразился, ерундовину я использую в качестве ледника.

— Что это у тебя там, в углу? — спросил Роберт, указывая на кучку грязных рубашек, которые Юджин бросил там. — Рубашки?.. Ну и как давно ты последний раз посылал свое белье в прачечную?.. Что ты делаешь, когда хочешь надеть чистую рубашку, идешь и покупаешь новую?.. Кстати, а ты тут вообще когда-нибудь купаешься?.. Ты хоть раз принимал ванну с тех пор, как приехал в Гарвард? — он вдруг рассмеялся хрипло и дико, снова бросился в кресло, резко вздохнул с усталым и нетерпеливым недовольством и начал тереть лоб рукой рассеянным движением, а потом сказал: — Господи! Господи! Господи! Что я же я наделал! — он печально покачал головой. — Ох, это ужасно, — и он снова принялся качать головой.

— Почему бы тебе не попробовать говорить еще громче? — язвительно предложил Юджин. — Я думаю, в Южном Бостоне найдется несколько человек, которые тебя все еще не расслышали!

Он засмеялся хрипло и резко, а затем снова принялся рассеянно, будто раскаиваясь в чем-то, качать головой, тяжело вздыхать и время от времени повторять: «О господи!»

Юджин видел Роберта сейчас в первый раз за последние два года. Под холодным резким светом, который горел в его комнате, он принялся внимательно рассматривать приятеля: тот носил шляпу-котелок, хорошо сидевшую на его небольшом худом черепе, и великолепную шубу, такую, как имели обыкновение носить в Гарварде богатенькие мальчики; шуба была такая длинная, что доходила почти до ботинок. Что касается остального его костюма, он, как обычно, был сдержанным и элегантным, с той отличительной чертой, которую Роберт, казалось, всегда соблюдал в одежде: даже в детстве было в его вещах что-то такое очень шикарное, официальное и полное достоинства, например, он всегда носил жесткий, накрахмаленный воротничок.

Лицо Роберта похудело, осунулось и казалось намного старше: его острые, резкие черты сделались как будто еще глубже прорезанными, а глаза, сейчас такие усталые и налитые кровью от постоянного пьянства, стали еще более дикими и лихорадочными, полными беспокойного недовольства, чем когда-либо. Его, казалось, разрушала и тащила по жизни дикая, отчаянная жажда, которую он не мог ни удовлетворить, ни выразить: молодого человека пожирали и разрывали на куски мучительные желания и тоска, причину которых он не мог определить и которые он не имел возможности хоть как-то успокоить или утолить.

В кармане шубы у Роберта была припрятана ополовиненная бутылка виски; он вынул ее и предложил Юджину выпить. После того как тот отхлебнул, Роберт выпил все, что осталось, одним долгим глотком. Потом он нетерпеливо швырнул пустую бутылку на стол; было очевидно, что спиртное, вместо того чтобы дать ему какое-то покой или утешение, действовало на него столь же жестоко и немедленно, как ведро бензина, вылитое в пламя бушующего пожара: оно кормило и усугубляло безумие, скрытое в молодом человеке, не принося никакого избавления от него, пока Роберт не напивался до состояния полного отупения и неподвижности. Он был одним из тех людей, для которых алкоголь был своего рода фатальным и неконтролируемым стимулятором: единожды открыв бутылку и сделав первый глоток, он был уж бессилен сопротивляться или остановить ужасное влечение и пил до тех пор, пока организм не начинал отказываться принимать спиртное. И он мог просить, драться, лгать, мошенничать, ползать или ходить, идти на любой отчаянный риск или опасность, чтобы только получить еще порцию выпивки. Тем не менее он говорил Юджину, что до двадцати одного года он никогда не пробовал спиртное, он начал пить во время последнего года обучения в колледже, и в течение двух последующих лет далеко продвинулся по дороге к алкоголизму.

Юджин спросил приятеля, как тот узнал, где он поселился, и тот, снова проводя рукой по лбу, ответил нетерпеливым рассеянным тоном:

— Ох… Я не знаю… Кто-то сказал мне, я думаю… Я думаю, что это был Артур Киттрелл, — тут он еще раз покачал головой, и сказал: — Ужасно! Ужасно! Ужасно!.. Ты хоть знаешь, сколько денег я потратил в этом году?.. Четыре тысячи восемьсот долларов… Да поможет мне Бог… Будь я проклят, если соврал тебе! Ох, это ужасно! — сказал он и рассмеялся.

— Да ты, наверное, много путешествовал? — спросил Юджин.

— Я? Боже мой! С начала года всего разок провел выходные в Нью-Хейвене, — сказал он. — Ох, это ужасно!.. Ты знаешь, между прочим, с кем я нынче снимаю жилье? — спросил он.

— Нет.

— Энди Уэстерман, — с нажимом произнес Роберт, но потом, видя, что это имя ничего не говорит Юджину, добавил нетерпеливо: — Ну ты же слышал о семействе Уэстерманов, не так ли?.. Боже мой! Чем ты вообще занимался всю свою жизнь?.. Нуты же наверняка слышал об электрических пылесосах и холодильниках Уэстермана?.. Слушай, этот парень стоит двадцать миллионов долларов, если он вообще хоть что-то стоит! Самый сумасшедший человек, который когда-либо жил на земле! — вскричал он, погружаясь в воспоминания и разражаясь вдруг резким смехом.

— Кто? Создатель электрического пылесоса?

— Да нет же… Мой сосед по комнате! Этот чертов Энди Уэстерман… Ты не хочешь встретиться с ним?

— А ты что, притащил его с собой?

— Так ведь я же об этом тебе и говорю, — сказал Роберт нетерпеливо.

— Где он?

— Я не знаю, — ответил Роберт со смехом. — Сейчас уже, наверное, в тюрьме, я полагаю… Я оставил его в Копли Плаза час назад: он останавливал всех, кто проходил мимо, и спрашивал их, учились ли они когда-либо в Гарварде. Если прохожий отвечал да, Энди размахивался и бил его так сильно, как только мог… Боже мой! Сумасшедший парень! — повторил он. Затем, отбивая стаккато своим лихорадочным монологом, он продолжал: — Вот тебе самая невероятная чертова байка, которую ты когда-либо слышал… Как я встретил его, этого Энди, ты в жизни никогда не слышал ничего подобного, я уверен! Как-то ночью я упал без сознания прямо в канаву на Парк-авеню… Совсем один… Какие-то подонки вырубили меня, подлив мне в питье отравы, и ограбили… Проснулся в самой великолепной квартире, которую ты когда-либо видел в своей