Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

В следующую секунду, после более резкого и повелительного окрика Фрэнка, собачка, потупив взгляд и с очень извиняющимся видом прибегала, оставив свои развеселые забавы, которым она предавалась на зеленых лужайках вдоль берегов Чарльза, и покорно рысила по дорожке позади двух молодых людей, пока буйное весеннее настроение снова не брало верх.

Время от времени они проходили мимо других студентов, которые тоже гуляли парами или группами по этой приятной дорожке; и когда эти молодые люди видели, как Старвик крутит свою трость и говорит с собачкой, они широко улыбались друг другу и, проходя мимо, с откровенным любопытством глядели на Старвика.

Как-то раз Старвик остановился, чтобы в очередной раз резко крикнуть собачке «К ноге!», как раз в тот момент, когда она подняла ножку на дерево. Услышав команду, маленький терьер, все еще держа ногу задранной, вопросительно посмотрел на Старвика таким задумчивым взглядом, что студенты, которые как раз проходили мимо, взорвались громким искренним смехом. Но Старвик, хотя румянец на его лице сделался чуточку более ярким, обратил на этих невоспитанных типов не больше внимания, чем если бы они были мусором в канаве. Ничего не ответив, он резко щелкнул пальцами и еще раз крикнул: «К ноге!» — после чего маленькая собачка оставила свое дерево и покорно засеменила обратно на свое место позади хозяина.

Вдруг, в то время как разыгрывался один из подобных эпизодов, Юджин услышал знакомый яркий, сочный голос и, с испуганным движением обернувшись назад, обнаружил себя глядящим прямо в широкие, сияющие физиономии Эффи Хортон и ее мужа Эда.

— Ого-о-о! — кричала ему Эффи своим сочным, ярким голосом с протяжным акцентом жительницы Айовы. — Смотрите, кто пришел! Я так и подумала, что эти длинные ноги выглядят знакомыми, — продолжала она тоном веселым и легким, и все же полным насмешки, — даже на таком расстоянии! И тогда я говорю Лужице (по неизвестной причине Хортона наградили в Айове этим нежным прозвищем, и его жена и все друзья-земляки называли его так), — я говорю Лужице, пока что есть только одна пара таких ног в Кембридже — это непременно должен быть Юджин, говорю я, да, сэр! — продолжала она жизнерадостно, с легким подтруниванием, качая головой: ее широкое здоровое лицо все это время непрерывно сияло добродушной улыбкой. — Это Юджин — и божечки мои! Божечки! Божечки! Вы только посмотрите на него, — продолжала она весело, тоном дружеским и полным вроде бы доброй насмешки, но в котором, однако, слышались интонации чего-то уродливого, завистливого и злобно-саркастичного. — Ах-ах! Разодетый в свой лучший воскресный костюмчик для свиданий и посвятивший это прекрасное утро прогулке, чтобы дать красивым девушкам насладиться своей персоной! Да, сэр! — снова воскликнула она, качая головой в восхищенном удивлении, с видом сияющим и удовлетворенным. — Держу пари, именно это он и собирается делать!

Он покраснел, не в состоянии сразу придумать достаточно меткий ответ на эту якобы добродушную насмешку, под дружеской сердечностью и доброжелательностью которой он чувствовал нечто ложное, фальшивое, некрасивое, издевательское и неожиданно болезненное: в то время как он выпалил в ответ какое-то неловкое, неуклюжее приветствие, Хортон, смеясь с ленивым добродушием над смущением юноши, хлопнул его по плечу и спросил:

— Как твои дела, парень?.. Где, черт возьми, тебя носило в последнее время?

Тон был его был почти сознательно грубый, полный искренней, сердечной простоты, но под ним чувствовалась та же ложь и фальшь, что и в тоне его жены.

— А вот идет мистер Старвик! — продолжала жизнерадостно кричать Эффи. — Нет, вы только посмотрите! — продолжала она, как будто в неимоверном восторге от такого зрелища, — весь из себя разодетый, с тростью и собакой. Да, сэр! — воскликнула она восторженно, удивленно рассматривая весь этот галантерейно-одежный шик Фрэнка, — и на нем при-и-кра-асный коричневый твидовый костюм, который выглядит, как будто только что прислан из ателье лучшего лондонского портного!.. Божечки мои! Божечки! Божечки! Вот что я хочу сказать, — продолжала она с восхищением, — хотела бы я, чтобы наши земляки могли видеть нас сейчас, Лужица!

Хортон рассмеялся грубовато, с напускным добродушием, но с той же уродливой язвительной ноткой в голосе.

— Я так хотела бы, чтобы они могли видеть нас сейчас, — сказала она. — Не каждый, знаешь ли, может сказать, что он знаком с двумя шикарными лондонскими франтами, — а вот они здесь — мистер Старвик с тростью и собачкой, и Юджин с его новым костюмом. Да, сэр! И ведь говорят с нами так, как будто мы с ними на равных!

Юджин вспыхнул, а затем сказал с жестким, неумелым сарказмом:

— Я уж постараюсь не подчеркивать никаких различий между нами, Эффи.

Хортон снова засмеялся грубо с фальшивым сердечным добродушием, а затем дружелюбно хлопнул молодого человека по спине, говоря:

— Не давай ей насмехаться над тобой, сынок! Скажи ей, чтобы катилась к черту, если начнет переходить границы!

— И как же поживает мистер Старвик в эти прекрасные дни? — воскликнула весело Эффи, теперь направляя артиллерию своих насмешек на персону Фрэнка. — Где же та великая пьеса, которую мы все ждем с таким нетерпением вот уже не первый год! Я вот что хочу сказать, — воскликнула она с утрированной убежденностью, — я непременно куплю билет прямо на самый первый ряд в день ее премьеры на Бродвее! Я уверена, что пьеса, написание которой отняло несколько лет, в итоге непременно будет шедевром — каждое слово из чистого золота. Я не хочу пропустить ни слова!

— В точку! — подтвердил Старвик холодно, своим жеманным тоном; его румяное лицо еще больше покраснело от смущения, и он, обернувшись, резко крикнул собачке: — К ноге, Тан! К ноге, кому говорю!

Он щелкнул пальцами, и маленький терьер покорно побежал к нему. Перед холодной, презрительной бесстрастностью Старвика широкое здоровое лицо Эффи не изменило ни на йоту своего лучистого, добродушного выражения, но внезапно ее глаза, которые на контрасте с ее здоровым дружелюбным лицом были неким болезненным зеркалом ее ревнивой, завистливой, алчной и жадно любопытной души, сделались жесткими и уродливыми, и нотка злобы в ее веселом голосе проявилась ярче, чем прежде, когда она снова заговорила.

— Слушай, Лужица, — сказала она, смеясь, ласково хватая Хортона под руку и прижимаясь к нему типичным жестом ужасно ревнивой женщины-собственницы, которая вследствие ущербной потребности души вынуждена верить, что ее мужчина является самым образцовым мужчиной во вселенной, а сама она — объектом зависти всех других женщин, которые желают заполучить его, но в итоге могут лишь напрасно скрежетать