Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

смерть Бена. Я тогда сказала, что заканчиваю заботиться о нем, что я не буду больше ничего делать для него, что я уже сделала все, что могла, и пусть теперь кто-то еще заботится о нем… Но что бы вы думали, потом все вернулось на круги своя: у него случился еще один ужасный приступ, и я боялась, что он умрет, и не могла смириться с мыслью об этом… И с тех пор это все тянется и тянется, так невыносимо долго, год: и годом, год за годом, — вскричала она неистово, — и я всегда думаю, что вот теперь-то он точно больше не протянет, а потом снова вижу, что ему становится лучше, и и уже не могу поверить, что его когда-нибудь не станет! Я не могу поверить в это теперь… Боже мой, что мне теперь делать? — хрипло и отчаянно спросила Хелен, дергая Макгайра за рукав, — что же мне делать теперь, если он действительно умрет? Что останется в моей жизни, когда папы не станет? — она почти рыдала, ее голос был полон горя и отчаяния. — Он все, ради чего я живу, доктор Макгайр. У меня ничего не получилось добиться в жизни из того, чего я хотела или ожидала, — реальность так отличается от того, что я себе придумывала… у меня нет ничего — ни известности, ни славы, ни успеха, ни детей… ничего нет… Папа — это все, что у меня осталось! Если он умрет, что я буду делать?! — закричала она отчаянно, дергая его за рукав. — Этот старик — все, что у меня осталось, единственная причина, чтобы продолжать жить; чтобы сохранить ему жизнь, чтобы ему было удобно и хорошо, чтобы облегчить его боль, чтобы он получал хорошую еду и достаточно внимания — хоть как-то, хоть как-то, — она задыхалась, отчаянно сжимая большие костлявые руки в жесте, полном бессознательной жалкой мольбы, и начиная раскачиваться, пошатываясь, одновременно продолжая говорить, — хоть как-то, хоть как-то поддерживать в нем жизнь, чтобы удержать его здесь, чтобы не позволить ему покинуть нас. Вот все, ради чего я должна жить — а что, Господи Боже мой, мне останется делать, когда он уйдет и отнимет это у меня?

Закончив свою тираду, Хелен остановилась, задыхаясь; ее крупное лицо было напряжено и дрожало, она глядела на него с неистовой мольбой, как будто в его силах было дать ответы на этот сумасшедший поток вопросов. Несколько секунд доктор ничего не говорил, просто стоял, глядя на нее грубым и жестоким взглядом своих покрасневших, с проступающими сосудиками, глаз; его лицо пошло пятнами, мокрая сигарета так и торчала, смешно прилипнув к толстой нижней губе.

— Что тебе останется делать? — рявкнул он, наконец. — Тебе нужно будет наконец-то взять себя в руки… собраться, черт возьми… и начать представлять из себя что-то, быть кем-то! — доктор закашлялся, задыхаясь и отворачиваясь в сторону. Несколько секунд Хелен слышала только звук его частого хриплого дыхания; потом он отбросил сигарету и тихо сказал:

— Хелен, ради бога, не выбрасывай свою жизнь на помойку, не отказывайся от нее! Не уничтожай ту великолепную личность, которая погребена где-то в глубинах твоей души — разбуди ее, оживи ее, наконец! Не говори мне о жизни этого старика, как будто это твоя собственная жизнь…

— Но ведь это так, это так! — возразила она задумчиво, с какой-то болезненной фатальностью.

— Это не так! — коротко оборвал ее доктор. — Если только ты сама не повернешь ситуацию так, не поведешь себя как слабая безвольная дурочка, которая готова выбросить свою жизнь на помойку! Ради бога, пусть этого с тобой не случится! Я видел так много людей — некоторые из них отличные люди, прямо как ты, полные энергии, фантазии, ума, способностей, выбросили, растратили свои жизни зря, черт возьми, — он помахал толстыми пальцами в воздухе, — потому что у них не было достаточно мужества, чтобы использовать то, что дал им Бог — создать новую жизнь для себя самих, стоять на своих собственных ногах, а не виснуть на чужом плече!.. Не стать живыми мертвецами! — прохрипел он грубо, гляди на нее с жестоким выражением на лице. — Ради бога, не умирай этой гнилой, мерзкой, грязной смертью, не становись живым мертвецом: вот единственная смерть, которая действительно ужасна! Ради бога, не предавай свою жизнь, и себя, и людей, которые тебя любят, умирая такой смертью! Я видел так много людей, превратившихся в живых мертвецов таким вот образом — и это было всегда до такой степени чертовски бесполезно, до такой степени зря! Вот что я пытался сказать тебе несколько минут назад: не смерть умирающих ужасна, а смерть живых. И мы всегда умираем такой смертью по одной и той же причине: потому что наш отец умирает, и забирает у нас свою жизнь, свой мир, свое время, а мы не имеем достаточно мужества, чтобы начать новую жизнь, новый мир для самих себя. Вот интересно, знаешь ли ты, до какой степени часто это происходит? Как часто и видел, как это происходило и какие крушения, гибель, трагедии это всякий раз вызывало в жизни! Когда отец уходит, вся структура жизни семьи умирает вместе с ним и, если его дети не имеют достаточно воли, силы, мужества, чтобы сделать что-то свое, построить свою жизнь, они тоже умирают… Тебе будет очень тяжело, когда твой отец умрет; он был человеком большой жизненной силы, сильной личностью; он производил глубокое впечатление на всех, кто его знал. И на протяжении долгих семи лет смерть твоего отца была твоей жизнью… Она стала частью тебя, ты размышляла над ней, жила с ней, тонула в ней, была запятнана ею — и теперь тебе будет очень трудно уйти, убежать от нее. Но ты должна уйти и встать на собственные ноги — или ты потеряешь себя… Хелен! — резко рявкнул он, будто пригвоздив ее к месту грубым, жестоким взглядом, — послушай меня! Твое детство, Вудсон-стрит, когда ты терпела пьяные выходки своего отца, готовила ему еду, ухаживала за ним, кормила его, одевала и раздевала его… Я знаю об этом все, я все это видел и вижу сейчас! — он сделал паузу, глядя на нее, а затем внезапным жестом как бы отвел от себя нечто невидимое обеими своими толстыми руками. — Все это закончилось, сделано, прошло навсегда! Это больше не принесет никакой пользы, это больше не сработает, это больше не вернется. Забудь об этом!

— О, я не могу! Я не могу! — отчаянно вскрикнула Хелен. — Я не могу сдаться… я не могу позволить