Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

— Ладно, что ж, — сказала она наконец, подавая ему руку. — Я прощаюсь с вами, не тая на вас обиды… В один прекрасный день… когда-нибудь, — ее голос прервался от сдавленных рыданий, и она яростно заморгала. — Я надеюсь, что вы поймете… Ох, ну все, прощайте же! — воскликнула она, резко отворачиваясь. — Я не сержусь на вас больше… и я желаю вам удачи… Вы так много всего знаете, не так ли? И настолько умнее, чем мы, не так ли?.. Но мне все равно становится жаль вас, когда я думаю, сколько всего вы еще будете вынуждены узнать… и через что вам придется пройти, прежде чем вы это узнаете…

— Прощайте, — сказал Юджин.

Он больше никогда не видел никого из них, но никак не мог их забыть. Годы шли, и воспоминания обо всей их глупости, фальши, лицемерии удивительным образом изменились и смягчились, а воспоминания, которые, напротив, стали более яркими и отчетливыми, были воспоминаниями о маленькой семье, одной из миллионов ютящихся под огромными вечными небесами, которые изгибаются над нами; потерянных в темноте безымянных и бесчисленных жизней в одинокой глуши, каковой является Америка, сгрудившихся в кучку против этих гигантских противостоящих им сил, в поисках уюта, тепла и любви, с таким мужеством, такой искренностью и целостностью, которые не умирают и никогда не забываются.

XXI

Однажды в начале мая, после обеда, Хелен столкнулась с Макгайром на улице. Он только что подъехал к заднему крыльцу аптеки Вуда на Академи-стрит и хотел было уже зайти в рецептурный отдел, когда она подошла к нему. Доктор с болезненным ворчанием вылез из своего большого пыльного родстера, захлопнул дверь и начал медленно шарить по карманам мешковатого пальто в поисках сигареты. Она заговорила с ним; он в этот момент медленно повернулся, крякнул: «Привет, Хелен», прилепил сигарету к толстой нижней губе, закурил, а потом, глядя на нее суровым, даже почти тупым, но неожиданно добрым взглядом, спросил:

— Что у тебя стряслось?

— Ну… Это насчет папы, — начала она тихим, хриплым, болезненным голосом, — я хотела бы знать: этот последний припадок значит, что ему пришел конец, да? Вы должны сказать мне, у нас есть право знать об этом…

И напряженный истерический вид ее крупного некрасивого лица, и тусклые глаза, устремившие на него болезненный взгляд, и болячка на ее большом раздвоенном подбородке, которую она вечно терла или ковыряла, и ее настойчивость, и фразы, которые она вечно повторяла, которые он уже слышал десять тысяч раз, — теперь вдруг будто тупым ножом прошлись по его и без того раздраженным нервам, натянув их до предела; на мгновение доктор потерял свою маску бесстрастного профессионала и взорвался вспышкой гнева и злости:

— Ты хочешь знать что? У вас есть право знать что? Бога ради, — его голос стал жестоким, скрипучим, насмешливым, — возьми себя в руки и перестань вести себя как дитя малое! — Потом, немного тише, но так же резко, он потребовал: — Ну ладно. Говори же, что ты хочешь узнать?

— Я хочу знать, как долго он еще протянет, — сказала она. — В конце концов, вы врач, — она подняла к нему свое крупное лицо, искаженное яростным вызовом, — и вы должны сказать нам. Мы должны знать!

— Сказать вам! Должны знать! — вскричал он. — Что, черт возьми, ты такое болтаешь? Что я тебе должен сказать, объясни толком?

— Как долго папа еще проживет, — сказала она с той же настойчивостью.

— Но ты ведь уже спрашивала меня об этом тысячу раз! — рявкнул он. — А я тысячу раз отвечал тебе, что я не знаю. Он может прожить еще месяц, а может протянуть и год… Ну как мы можем доподлинно знать о таких пещах, — сказал он раздраженно, — особенно когда дело касается твоего отца. Хелен, три или четыре года назад я, возможно, сделал бы какой-нибудь прогноз. Я и делал их — я был уверен, что этот старик и полугода не протянет. Но он обманул нас всех: тебя, меня, врачей госпиталя Джонса Хопкинса, всех, кто был так или иначе к этому причастен. Этот человек умирает от злокачественной карциномы — он умирает уже в течение многих лет, — его жизнь висит на волоске, и этот волосок может разорваться в любой момент, но когда он именно он порвется, я действительно не имею никакой возможности сказать!

— Ах-ха, — задумчиво сказала она.

Ее глаза, пока он разговаривал с ней, вдруг затуманились, приняли тупое умиротворенное выражение, и она стала дергать и почесывать свой большой раздвоенный подбородок.

— Так вы думаете… — начала она.

— Я ничего не думаю, — громко перебил ее доктор. — И ради бога, перестань ты ковырять свой подбородок!

На мгновение он почувствовал внезапный жестокий гнев, подобный тому, который иногда накатывает на взрослых при виде упрямого, вечно перечащего ребенка. Ему захотелось взять ее за плечи и хорошенько встряхнуть. Впрочем, доктор сдержался и, решив высказать накатившие чувства словами, хмурясь, сказал с жестокой прямотой:

— Послушай, девочка!.. Ты просто обязана взять себя в руки. Ты становишься психически нездоровой — ты слышишь меня? Бродишь, будто лунатичка, задаешь вопросы, на которые никто не может ответить, требуешь ответов, которые никто не может дать — доводишь себя до безумия, до истерических припадков, а затем валишься в постель и напиваешься какими-то настойками, патентованными лекарствами, каким-то мерзким кукурузным пойлом — чем угодно, лишь бы в нем был алкоголь, на протяжении нескольких дней подряд. Когда ночью ты ложишься спать, тебе тут же начинает мерещиться, что ты слышишь голоса, что кто-то разговаривает с тобой, кто-то идет вверх по лестнице, или звонит телефон. А на самом деле ты ничего не слышишь: никаких этих звуков нет. Знаешь, что это такое? — жестоко спросил доктор. — Это симптомы безумия; твоя психика становится несбалансированной, расстроенной; если ты будешь продолжать в том же духе, тебя придется отправить в сумасшедший дом на лечение!

— Ах-ха… Угу… Ну да…

Хелен продолжала теребить свой большой подбородок с рассеянным, задумчивым видом; при этом в ее глазах удивительным образом появилось выражение умиротворения, как будто его жестокие слова на самом деле утешили ее. Потом она вдруг пришла в себя, посмотрела на него ясным взглядом, и в уголках ее большого пухлого рта появилась широкая ухмылка, столь подходящая ее грубому, приземленному юмору. Она хрипло захихикала, и, тыкая его под ребра, в жирный бок, своим крупным костлявым пальцем, сказала:

— Вы думаете, у