Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

к северу отсюда, где-то в алеющем, косом, быстро гаснущем свете октябрьского дня, где-то за нескончаемыми полями и ущельями, лесами, холмами и низинами Америки; за бескрайними коричневыми землями, скошенными лугами, обширными дикими пространствами, щедрыми, необработанными и неогороженными расстояниями; знакомыми, домашними, бесплодными, суровыми, странным образом западающими в память декорациями к сценам из истории нации; где-то в бодрящем, налитом воздухе, в туманном свете, в вихрях золотистой пыльцы щедрого и беспечного урожая Америки; где-то далеко в сердце поднимающегося до небес, дымчато-золотого, восхитительного северного города, в тысячах миль от глаз Бена и зрителей — изящная правая рука великого питчера, бейсбольного подающего Мэтьюсона мелькает молниеносно, подобно кончику хлыста. А напротив него стоит Спикер, человек-грейхаунд, похожий на борзого охотничьего пса, быстрый, как бегущий олень, зоркий как ястреб, стремительный в нападении, как кошка. И потрясающе огромные трибуны, забитые до самых крыш громоздящимися рядами крохотных белых лиц, сейчас все затаили дыхание, молчаливые и внимательные, и разом сконцентрировались на двух этих мужчинах, точно так же, как и мысли, сердца, зрение людей повсюду в маленьких городках Америки; и зрители на трибунах жмутся к самым дальним границам поля, проникаясь общим ощущением силы, расстояния, пространства, вливаясь в орду бесчисленных жизней, сплавленных в некое единство, настолько громадное и потрясающее, что оно взрывает границы нашего понимания и кажется нам нереальным, похожим на сон, даже тогда, когда мы видим его своими глазами.

Все это зрелище невероятно стремительно, целостно и красиво. Как восхитительна в своей красоте и стройности замысла эта картина возвышающихся трибун, узор из сорока тысяч лиц, неизменное бархатное геометрическое совершенство игрового поля, и маленькие стройные фигурки игроков, стоящие на нем, одинокие, напряженные и ждущие на своих местах, отчаянно одинокие человеческие атомы, окруженные стеной безымянных лиц! А самое невероятное — это свет, чудесная игра света, тени и переливающихся оттенков: морозно-голубой свет стремительно скользит по высоким трибунам, там перетекает в глубокий фиолетовый, а оттуда триумфально движется по бархатному полю до места подающего, придавая происходящему особую, одинокую, несравненную красоту.

Отбивающий стоит, помахивая битой, на своем месте, в мрачном ожидании, согнувшийся и напряженный; кэтчер, ловец, тоже весь согнулся и изготовился; судья, наклонившись и сцепив руки за спиной, усиленно вглядывается вперед. Всех троих укрывает косая тень холодно-голубого цвета; и только подающий, выделяющийся своим одиночеством и спокойствием, безнадежный и покинутый в этом одиночестве, освещен золотисто-алым, быстро гаснущим светом: этот косой, какой-то роковой свет необычайно четко очерчивает его фигуру, придавая ей и решительность, и отчаяние, и своего рода одинокую гордость. В то же время, глубокий сиреневый свет быстро распространяется из всех углов поля в центр, заполняя собой все пространство; а вдалеке виднеются туманный, золотой октябрьский отсвет и высоченные башни потрясающего города. Сцена эта незабываемая по своей красоте, опьяняющая, впечатляющая своими размерами и невероятной композицией; и все же для непосредственного зрителя она представляет собой настолько подавляющее, чрезмерно масштабное зрелище, что сомнительно, что он смог бы почувствовать всю ее тайну, красоту и странную прелесть, как чувствует ее невидимая и невидящая публика в маленьком городке.

И вот теперь толпа, стоящая на улице, ощущая угрожающее приближение решающего момента, постепенно затихла, напряглась и затаила дыхание. Бен в окне плотно надвинул наушники, его голова наклонена, взгляд серых глаз стал еще более хмурым, как будто он внимательно прислушивается. Он резко говорит что-то молодому парню, стоящему у табло на помосте, в комнате за его спиной. Потом Бен нервно защелкал пальцами, парень сунул ему картонную табличку, он быстро взглянул на нее и вернул обратно, раздраженно воскликнув:

— Нет, нет, нет! Я сказал, нужен страйк на первой базе! Черт побери, Мак, от тебя столько же помощи, как от деревянного индейца[37]!

Молодой человек, стоящий на помосте, тут же сует ему другую табличку. Бен быстро взял ее, вытащил старую табличку из сложной конструкции, представляющей собой проволочную рамку и в ней своего рода сетку из столбцов и строк, выставленную в окне (поскольку действие происходит еще до эпохи электрических табло, в бейсболе тогда знали только такую неуклюжую и сложную систему, в которой каждый страйк, бол, замена игроков, удар на базу — любое возможное движение или событие, которое может произойти на поле, — таким вот образом показывалось посредством табличек с напечатанным текстом), и вставил в строчку новую табличку на место той, которую только что вытащил. Толпа немедленно реагирует резкими и громкими одобрительным возгласами. Бен бросает резкие и раздраженные реплики в темноту комнаты, угрюмому юноше по имени Фокси, и Фокси вылетает наружу с новой табличкой, на которой написано имя игрока, вступающего в игру. Фокси быстро достал из сетки имя покидающего поле игрока, затолкал на место прежней новую табличку, и на этот раз сторонники команды-противника в толпе разразились воплями восторга, узнав имя пинч хиттера[38].

И вот теперь на улице стоит возбужденный гул голосов и приглушенный шум спора. Люди, с такой странной и трогательной преданностью разделившиеся на две стороны и защищающие достоинства двух команд, которых они даже никогда не видели вживую, страстно обсуждают, отвергают, выносят какие-то весьма уверенные суждения, делают прогнозы о дальнейшем развитии игры, которые, совершенно очевидно, нелепы и абсурдны для подобных командных игр, где ничего нельзя предсказать и так много зависит от фортуны, шанса и возможностей данного момента.

В первых рядах, немного справа, если смотреть со стороны Бена, который находится к толпе лицом, хорошо одетый человек лет этак шестидесяти взволнованно обсуждает перспективы игры с несколькими своими товарищами. Это Фэгг Сладер, гражданин, известный в этом городе всем и каждому. Он сколотил состояние, как подрядчик, и отошел от дел несколько лет назад: часть своих богатств он вложил в два или три больших офисных здания и теперь живет на доходы от них.

Это нервный, энергичный мужчина среднего роста, с седеющими волосами, коротко подстриженными усами и сухим, немного вогнутым, конопатым лицом, характерным для многих американцев его возраста. Человек, который до недавнего времени не знал ничего, кроме тяжелой работы с самого детства, теперь, в годы праздного досуга, обнаружил в себе восторженную любовь к бейсболу, которая доходила до одержимости.

Он не только подарил городу бейсбольное поле (которое, разумеется, носит его имя), но также является президентом местного клуба, и ежегодно безропотно оплачивает все его расходы. В течение игрового сезона он дышит бейсболом, думает и говорит о нем целыми днями: каждый матч он сидит, наклонившись вперед на скамье за основной базой, в позе жадной сосредоточенности, время от времени выкрикивая советы игрокам и подбадривая их