Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

Наконец, захлебнувшись в морских глубинах серого ужаса, устав от рокочущего в ушах грубого хохота, Юджин выскакивал на улицу, полную необъятной воскресной тоски и бесплодного подмигивания китайских вывесок, и ехал на поезде в Кембридж.

И там, когда наступала ночь, его дух пробуждался в нем; в полночь он погружался в чтение книг, мягко цепенея от предвкушения снегопада, к нему возвращались ликование, радость и необоримая сила; он был уверен, что перед ним откроется дверь, что будет произнесено волшебное слово и от этого вся слава, могущество и красота земли будут принадлежать ему.

XVIII

Однажды Юджин позвонил девушке, о которой говорил дядя Баском. Девушка была застенчивой и осторожной, но юноше понравился ее голос. Когда после некоторых уклончивых слов он попросил ее о свидании, она быстро согласилась, предложив встретить ее завтра вечером на Северной станции: она приезжала в город, чтобы играть на скрипке во время званого обеда. Юноша прекрасно понимал, что ей хочется увидеть его прежде, чем приглашать в свою тихую, скромную гостиную; так что он принял душ, припудрил подмышки и надел новую рубашку, купленную им как раз для этого случая.

Это было в ноябре: шел нудный и холодный дождь. Юджин застегнул свой длинный плащ на все пуговицы и отправился ее встречать. Девушка пообещала, что у нее будет красная гвоздика (это была ее собственная идея), и то, что она подумала об этом сама, сильно его обрадовало. Когда толпы розоволицых жителей пригорода, подобно ледяной реке, влились в натопленный зал ожидания, Юджин начал ее высматривать. Наконец он увидел: девушка шла прямо к нему, поскольку с таким ростом его трудно было с кем-то перепутать. Вначале молодые люди говорили взволнованно, словно опьяненные встречей, но постепенно им все-таки удалось получить первое представление друг о друге.

Она была довольно высокой, стройной девушкой, одетой так, словно ее одежда сохранилась в очень хорошем состоянии с самого начала века. Она носила плоскую, но каким-то образом возвышающуюся шляпку, казалось, она громоздилась на ее голове, как те шляпки, которые носила жена английского короля. На ней было длинное синее пальто, которое расширялось на бедрах и образовывало турнюр и было расшито спиралями и завитками черного шнура; она выглядела респектабельно и несовременно, но костюм и манеры делали ее старомодной и изящной, что нравилось Юджину. Он проводил ее на метро, договорившись о встрече на следующий вечер у нее дома.

Девушка, которую звали Женевьева Симпсон, жила с матерью и братом, грузным молодым девятнадцатилетним увальнем, в доме на две семьи в Мелроузе. Ее мать, маленькая полная женщина с пухлым лицом, чьим обычным состоянием был покой, как и множество других представительниц среднего класса в Америке, мечтала об одном образе жизни, но следовала другому и нашла, возможно, что у этого другого образа жизни есть несколько важных преимуществ, таких как безопасность, общественная значимость, этикет, но преимущества эти не настолько самодостаточны, как она надеялась; она была одной из расплывшихся, брюзгливых, замкнутых, вечно недовольных представительниц белой расы с ничего не выражающими глазами.

Прикрываясь маской светского дружелюбия, что со стороны выглядело карикатурным до абсурда, она освещала свою жизнь и свой мирок злобным раздражением и придирчивым презрением, которые испытывала ко всем и каждому. Глядя на то, как она смеется с пронзительной фальшивостью и всегда в самых неподходящих местах, Юджин сотрясался в грубом хохоте, на что она отвечала еще более энергичным смехом, уверенная в том, что они солидарны в своей потехе над объектом веселья, который, как она предпочитала думать, понятен не всякому.

Она считала, что ее делом было сделать привлекательным для каждого молодого человека красоту и комфорт, которые она создала для своей семьи. И хотя тайное мелочное неудовольствие собственной жизнью было отчетливо написано как на ее лице, так и на лице ее дочери, постепенно проступая сквозь прозрачную маску при любом малейшем поводе для раздражения и горечи, они обе объединились в прелестной живой картине перед лицом всего мира — картине, как чувствовал юноша, в чем-то подобной тем финальным демонстрациям грации и силы, которыми акробаты заканчивают свои выступления, натянутой улыбке покоя и комфорта, словно человек может продолжать улыбаться, подвешенный над сценой за пальцы ног, когда напряжены все суставы, и эта вся доведенная до совершенства фигура потерпит крах в истощающем облегчении в ту секунду, когда занавес скроет сцену.

— Мы хотим, чтобы вы чувствовали себя здесь совершенно как дома, — сказала она радостно. — Сделайте это место своей штаб-квартирой. Вы быстро поймете, что мы здесь — простые люди, без всякой манерности, — продолжала она, окинув взглядом гостиную и позволив этому взгляду с удовлетворением, хоть и на короткое время, задержаться на полосатых изразцах камина, цветочных вазах на каминной полке, обнаженной кукле, украшенной розовым шарфом, на фортепьяно и репродукциях картин: «Ярмарка лошадей», «Любовники, летящие над штормом», «Рассвет» Максфилда Пэрриша и «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи, которые украшали стены. — Если вы любите тихую семейную жизнь, вы всегда желанный гость в нашем доме. О да, здесь все для всех: у нас нет секретов друг от друга внутри нашей маленькой семьи.

Юджин подумал, что, если это было правдой, это было отвратительно; быстрый взгляд на Женевьеву и ее мать убедил его, однако, что было сказано далеко не все. В нем росло сумасшедшее ликование: прежние страстные желания вернулись, чтобы бросить бомбу в мирный лагерь и посмотреть на произведенный эффект. Ему нравилось излагать убийственное мнение мягким голосом доброго христианина, да еще и добавлять в него обыденности, как будто он не сообщает ничего нового, а только высказывает мысли всех здравомыслящих людей — непристойные, бесстыдные и шокирующие, делая это с детской серьезностью, искренностью и наивностью. Голосом, густо укутанным карикатурными страстями, он произнес:

— Благодарю вас, благодарю вас, миссис Симпсон. Вы и представить себе не можете, что для меня значит возможность приходить в дом, подобный вашему.

— Я знаю, — сказала Женевьева с сочувствием, — когда ты находишься в тысяче миль от дома…

— Тысяче! — с горькой иронией воскликнул он, — тысяче! Скорее уж в миллионе миль, — и он замолчал, хотя его душа почти кричала, и ждал, пока они схватят наживку.

— Но ведь ваш дом на Юге, не так ли? — спросила миссис Симпсон с сомнением в голосе.

— Дом! Дом! — с резким смехом выдохнул он. — У меня нет дома!

— О, бедный мальчик! — сказала Женевьева.

— Но ваши родители… Неужели они умерли?

— Нет, — ответил Юджин