Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

музыку. Она любила то, что называла «варварской величественностью» Римского-Корсакова, и, конечно, для нее было слишком поздно слушать или вообще думать о современных композиторах.

Она крутила Вагнера снова и снова, теряясь в зачарованном лесу музыки, ее дух пьяно бродил по широким сумрачным коридорам мелодии, сквозь которую прорывались хриплые рожки и величественные горны. И порой по воскресеньям, во время ее нечастых выходов в свет, когда дочери покупали ей билет в Концертный зал — в эту огромную серую комнату, окаймленную бледными гипсовыми греческими ракушками, — она садилась на самой верхотуре, как воробушек, зачарованный гипнотическим змеиным оком музыки, следуя за каждым мотивом, скрупулезно ловя каждое нежное вступление мягких флейт, духовых, экстатическую дрожь по позвоночнику скрипок, — пока одиночество и покинутость ее жизни не вытягивались из нее, вплетаясь в воздушную ткань яркого звука.

В это время дядюшка Баском, который тоже не понимал в музыке и интересовался ею так мало, что с презрением относился к этой страсти жены, зарывался в воскресные газеты или неспешно листал страницы старинного издания Британской энциклопедии в поисках решения какого-нибудь спорного вопроса.

— Ага! Вот, как я и думал, — внезапно провозглашал он с торжествующим самодовольством. — «Пятого числа, несмотря на сильные дожди, превратившие дороги в болота, Джексон внезапно появился с юга во главе армии в 33 тысячи человек».

Затем они отчаянно спорили по поводу часа, момента, места события: каждый яростно вылетал из комнаты, чтобы принести документ, который подтверждал бы его мнение.

— Твоя тетя, мальчик мой, уже не та женщина, какой была прежде, — однажды печально сказал Баском во время ее отсутствия. — Тут и вопроса нет. Некогда она была замечательной женщиной! Да, сэр, женщиной выдающегося ума — для женщины выдающегося, конечно, — говорил он с легким фырканьем.

А она, когда он выходил, шептала:

— Ты ведь заметил, Джин?

— Что?

— Его язум уходит, — шептала она. — Какая это была голова пятнадцать лет назад! Но тепей! Стайческий маязм… клиент Стэнли Холла[31]: все забывает… — хрипло шептала она, слушая его приближающиеся шаги.

Или, когда зимнее небо становилось темно-серым, косо прочерченным на западе холодным ярко-красным цветом, его дядя читал ему пачку за пачкой свои стихи, шумно хихикая и тыча юношу под ребра своими огромными пальцами, пока его тетя убирала со стола или слушала музыку. Большая часть этих стихов, вымученных и педантичных, была вариацией на тему агностицизма, того рога, на который так фатально напоролось его служение в церкви, — и до сих пор клеймом пылавшего в его мозгу, — теперь не столько из-за всесторонней убежденности, сколько от желания оправдать себя. Эти стихи, которые он предъявлял, были сделаны по модели его великого героя, Мэтью Арнольда[32], и все были столь же замечательны, как вот это:

МОЙ СИМВОЛ ВЕРЫ

Ужели есть земля за звездной пеленой,

Где вечный день нам суждено принять,

Жизнь — после смерти, после битв — покой?

Ужели есть она? Я не могу сказать.

Найдем ли мы счастливых дней венец,

Миг светлой радости сумеем ощутить,

Любовь — во всем, страданиям — конец?

Возможно, так. Наверно. Может быть.

И все в таком духе. Хихикая в нос. Баском жестко тыкал юношу под ребра своими огромными пальцами, с хитрым видом суя очередные стихи ему в руки.

— Кое-что с тонким юмором, мальчик мой. Просто небольшая глупость, понимаешь ли. (Пф! Пф! Пф! Пф! Пф!)

Юмор заключался в следующем.

У Мэри был теленок,

За ней везде ходил.

И каждый шаг девчонки

Парням известен был.

И все в таком духе.

У дядюшки Баскома были сотни стихов. «Поэмы религиозные» он порой отсылал в утренние газеты. Иногда их печатали в разделе «Колонка редактора» или «Открытое обсуждение». Но другие поэмы, по большей части «поэмы богохульные», он держал для собственного смакования.

Затем, когда время шло к пяти вечера и становилось темно, юноша уезжал, оставляя их вовлеченными и яростный политический спор над разбросанными воскресными выпусками «Бостон геральд» или «Бостон пост», причем тетя Луиза яростно повторяла газетный жаргон, нападая на Бору[33] и «сенатскую оппозицию», а он отчаянно защищал сенатора Лоджа[34] как ученого и джентльмена, с которым он не всегда соглашался, но от которого однажды получил очень вежливое письмо — это, видимо, возвело сенатора во мнении Баскома на пьедестал образца политического деятеля.

И когда Юджин уходил, он замечал со смутным болезненным уколом в душе внезапное безумное одиночество в глазах тети Луизы, обреченной еще на неделю мрачного заточения. Он не знал, что ее рыхлое и изношенное сердце каждый раз стонало вслух, когда она поднималась от напрасных трудов у холодной плиты, и что ее жидкая кровь подпитывалась хрящами из мясной лавки вместо рекомендаций врача есть мясо.

Тетя выходила вместе с Юджином к обледеневшей двери, открывала ее и стояла, ссутулившись среди дикого одиночества северных холодов, несколько мгновений говорила с ним, а когда он выходил на заледеневшую дорогу, весело окликала его;

— Пьиходи еще, мальчик мой! Я всегда тебе йяда!

И в тусклом свете холодного воскресенья он шагал прочь, и его дух был окрылен жгучим воздухом, северным холодом, рваным кровавым небом, которое почему-то предрекало ему славные свершения, в то время, как он был подавлен серой чудовищной тяжестью воскресного однообразия и безотрадности, окружавшей его.

Он никогда не терял надежды, что из этой серости он добудет какое-то замечательное приключение. Он шагал с участившимся пульсом, надеясь встретить его в любом тепло освещенном доме, в трамвае, подземке или ресторане. Затем он возвращался в город и ужинал в одном из ресторанчиков, где его обслуживали хорошенькие официантки. Потом он выходил на малолюдные воскресные улицы, ходил по ним, и в конце концов сворачивал в последней надежде на Вашингтон-стрит, где кинотеатры и дешевые варьете были забиты воскресной ирландской публикой.

Иногда Юджин заходил в эти заведения, но когда одно утомительное действие сменялось другим и пустой грубый гогот зрителей, казавшийся ему вымученным и неискренним, эхом отдавался в его ушах, словно это был призрак веселья, гнилая шелуха бородатой шутки, — убожество, безнадежность и бесплодность их жизней тяжко угнетали его. Он снова видел, как на сцене клоун демонстрирует свой красный галстук; слышал, как над этим смеются зрители; слушал шутку про то, как некто превратился в большой кусок сыра, и видел как ревет от счастья публика, наблюдал наглых дешевых молодых комиков, которых выпускали, чтобы заполнить время между номерами, слышал тихие разговоры