Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

Дядюшка Баском сидел, и его красивое худое лицо сурово и величаво возвышалось над его соединенными вместе узловатыми руками, и говорил он с красноречивой неторопливостью. У него был блистательный логический ум: он изрекал великолепно уравновешенные суждения. Все смятение и безумие его жизни было забыто: он не затрагивал ни денежных, ни личных вопросов. А тетя Луиза тем временем на кухне постоянно смеялась в нос, и смешок этот порой перебивался тихим аханьем. Она, конечно, была уверена, что ее муж сумасшедший и все его суждения — полный бред. И все же она не слышала ни слова из того, что он говорил, она слушала только звук его речи — с сильным акцентом, точной, специфической речи. Порой, хмыкая себе под нос, она бросала взгляд на Юджина, сотрясалась от смеха и сочувственно покачивала головой.

— Несомненно! Несомненно! — говорил дядюшка Баском. — Лучший слог Ветхого Завета может поспорить с лучшим слогом всех времен, но ты прав, считая, что плохой литературы там гораздо больше, чем обычно считают. Есть отрывки — нет! — целые книги, — голос его странно взлетал до хриплого воя, — отвратительного хлама! — Ной, Сим, Хам и Иафет — о, дрянь! дрянь! — кричал он… «И Азария родил Амарию, Амария родил Ахитува» (Пф! Пф! Пф!). Ахитува! — фыркал он. — «И Азария родил Сераию, и Сераия родил Иоседека» (Пф! Пф! Пф!) Иоседека! — фыркал он со своей четкой артикуляцией, издавая последний слог с каким-то ворчливым презрением. — Представь, нет, только подумай, — выл он, — назвать человека таким именем! «И Иоседек пошел в плен» — да куда ж ему было деваться! (Пф! пф! пф!) У него же одно имя уже уголовное преступление! (Пф! Пф! Пф!) И-о-се-дек! — ворчал дядюшка Баском. — Но… — тут же осторожно продолжал он, спокойно глядя поверх своих огромных сложенных рук, — но во многих местах язык словно вдохновлен Богом: благороднейшая поэзия, когда-либо петая во славу вечности.

— «Откьовение»! — кричала тетушка Луиза, внезапно врываясь с кухни с разделочным ножом в руке, на миг вернувшись на землю, чтобы услышать его слова. — «Откьовение»! — хриплым шепотом говорила она, поджав губы куриной гузкой от отвращения. — Юджин! Мейзкий, кьовавый, жестокий памятник пьедубеждению! Дань мстительному и кьёвожадному Богу! — последние слова она произносила еле слышным хриплым шепотом, сгибаясь пополам, с ножом в руке, безумно сверкая на них своими маленькими яркими глазками.

— О нет, дорогая, нет, — говорил дядюшка Баском с ошеломляющей, необычной печалью, почти с невероятной нежностью. И внезапно дрожащим от эмоций страстным голосом добавлял: — Это торжествующая музыка одного из величайших поэтов мира: возвышенный крик человека, которому Господь открыл тайны небес и ада.

Он помолчал мгновение, затем тихим и далеким голосом — тем далеким и величественным голосом, который так потрясал людей, когда он читал стихи, он продолжил: — «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, первый и последний»[30] — это величайшие поэтические с троки, дорогой мой, самая величественная поэзия всех времен. — И внезапно дядюшка Баском вскидывал к лицу свои огромные руки и сквозь громкие рыдания стонал: — О мой Бог, мой Бог! Красота, жалость всего этого!.. Прости меня, — шептал он через мгновение, утирая глаза рукавом джемпера. — Прости. Это вызывает… воспоминания.

Тетя Луиза, пораженная чем-то вроде страха и ужаса. когда Баском расплакался, теперь смотрела на Юджина с выражением физического отвращения, почти тошнотворного, чуть покачивая головой в оскорбленной и осуждающей манере, как человек, сумевший вышколить свои чувства и испытывающий лишь презрение к тем, кто их не сдерживает.

Она с преувеличенным достоинством удалилась на кухню, подала обед и с этого момента некоторое время обращалась к Юджину в абсурдно-спокойном и отстраненном тоне, держа спину прямо и чопорно. Она была превосходной стряпухой — в ее обращении с пищей была своя магия, и порой, когда Юджин приходил к ним, она настаивала, чтобы Баском принес ей приличный кусок мяса, чтобы она могла поколдовать над ним.

Это могла быть сочная ароматная баранья отбивная или отварная баранья нога со смородиновым вареньем, или, возможно, хрустящий ростбиф с маленькими бисквитами, просто сногсшибательными, с гарниром из двух-трех видов овощей и густым кофе. Дядюшка Баском, совершенно успокоившийся, топал на кухню, где бормотал себе под нос и ругался, разыскивая всякие предметы. Позже он появлялся у стола с блюдом, наполненным отвратительной смесью собственного изобретения: смесью из сырых нарезанных овощей — лука, моркови, бобов и сырой картошки, поскольку он унаследовал семейные пищевые предрассудки, жестокое предубеждение к готовке и глубокое недоверие к любой чистоте, кроме собственной.

— Попробуй, мальчик мой! Попробуй! — сипло кричал он, усаживаясь и наклоняясь к Юджину с этой жуткой смесью с жестом настойчивого приглашения.

— Спасибо, нет, — Юджин пытался не смотреть на смесь и концентрировался на вкусной еде, громоздящейся на его тарелке.

— Ну и ешь свое, если хочешь! — с презрительным и ворчливым смехом восклицал дядюшка Баском. — От одного его вида я просто умираю от несварения желудка.

И они ели в тишине, прерываемой лишь смешками и ахами тети Луизы, которые она сопровождала жалостливыми взглядами и покачиванием головы, пока сотрясалась от смеха и прикрывала рот рукой.

Или вдруг прямо посреди трапезы, когда Юджин наслаждался едой, его выбивал из этого благостного состояния безумный блеск глаз тети Луизы, которая яростно набрасывалась на него:

— Юджин! Не задумывайся, мальчик! Не задумывайся! У тебя это в кьови! Ты один из них! Ты Пентленд! — зловеще каркала она.

— Ах-х! Ты не понимаешь, о чем говоришь! — взрывался дядя Баском. — Шотландец! Шотландские ирландцы! Лучшие люди на земле! И никаких сомнений!

— Яссеянное мышление! Яссеянное мышление! — стрекотала она как обезьянка над орехом. — Мысли избегаются во всех напьявлениях. На пять минут не способны ни на чем сосьедоточиться. Пьямо как у совьеменних декадентов. Почитай книжку Нойдау, Юджин. Она откьоет тебе глаза, — и она снова хрипло шептала: — Вы все яспутники! Все!

— Чушь! Чушь! — рычал дядюшка Баском. — Вся твоя психология — это ублюдочное суеверие и шарлатанство: это черная магия для слабоумных — слепец (Пф! Пф! Пф!), что ползает по темной комнате (Пф! Пф!) в поисках черной кошки (Пф! Пф!), которой там нет! — торжествующе возглашал он и закрывал глаза, ворчал, и фыркал, и смеялся в нос.

Он ничего не знал об этом — порой он по-прежнему читал Канта, и также глубоко разбирался в абсолютных категориях, отрицании отрицания и определениях концепций, как она во всех своих сложных и пространных атрибутах фобий, комплексов, навязчивых идей и подсознания.

— Что же, Юджин, — говорила тетя Луиза с легкой добродушной насмешкой и все же с живым любопытством, — ты еще не нашел себе