Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

Повисло неловкое молчание.

— Они не живут вместе, — спустя минуту добавил он, понимая, что не может больше рассчитывать на мыслительные способности собеседников.

— О-о-о, — сказала миссис Симпсон многозначительно, постепенно повышая и понижая голос, словно на оперной сцене. — О-о-о!

— Отвратительная погода, не правда ли? — заметил Юджин, медленно вынимая из кармана сигареты. — Я бы хотел, чтобы выпал снег, я люблю ваши холодные северные зимы, как только южанин может их любить. Я люблю этот мир ночью, когда он укутан снегом; я люблю теплый, уютный дом, спрятавшийся под тяжелыми ветвями пихт, люблю задернутые шторы, хранящие мягкий свет, люблю книги и прекрасную женщину в доме. Вот некоторые из тех вещей, которые мне нравятся.

— Ничего себе! — сказал брат Женевьевы, и наклонил светловолосую голову. — В чем же проблема?

— Замолчи, Джимми! — крикнула Женевьева.

Ничего не понимая, они смотрели на Юджина весьма напряженно.

— Проблема? — безразлично переспросил он. — Какая проблема?

— У твоих родителей?

— А, — ответил он беспечно, — он ее бил.

— Ого! Он бил ее кулаками?

— О нет. Он в основном использовал ореховую трость. В конце концов, ей это надоело. Моя мать тогда была уже немолодой женщиной — ей было почти пятьдесят, она была уже не столь вынослива, как в юные годы. Я никогда не забуду последнюю ночь, — сказал он, задумчиво глядя на угли. — Мне было всего семь лет, но я все помню очень хорошо. Отец был сильно пьян, и его привел домой мэр.

— Мэр?

— О да, — сказал Юджин небрежно. — Они с отцом — большие друзья. Мэр часто приводит его домой, когда тот пьян. Однако в тот раз он был очень агрессивен. Когда мэр ушел, он бродил по всему дому и крушил все, до чего могли дотянуться его руки, ругаясь и проклиная все вокруг во всю мощь своего голоса. Мама была в кухне и не заметила, когда он вошел. Это его, конечно, взбесило, и он набросился на нее с кочергой. Она поняла, наконец, что столкнулась с критической проблемой, хотя всегда ожидала чего-нибудь подобного. Она была готова, так что просто дотянулась до ларя с мукой и достала револьвер…

— У нее был револьвер?!

— О да, — сказал он небрежно, — мой дядя Уилл подарил его ей на Рождество. Хорошо зная моего отца, он сказал, что пистолет может когда-нибудь пригодиться. Маме пришлось трижды выстрелить в отца прежде, чем он опомнился.

В комнате воцарилась тишина.

— Ого! — наконец сказал мальчик. — Она в него попала?

— Только один раз, — ответил Юджин, бросая сигарету в камин. — Поверхностная рана. Пустяк. Он был на ногах меньше чем через неделю. К тому времени мама, конечно, от него ушла.

— Ну, — сказала миссис Симпсон после еще более долгой паузы, — я никогда не сталкивалась ни с чем подобным!

— Нет, хвала небесам! — пылко сказала Женевьева. Затем продолжила, уже с интересом: — Скажи, твоя мама — сестра мистера Пентленда?

— Да.

— И дядя, который дал ей револьвер, — брат мистера Пентленда?

— Да, — охотно ответил Юджин. — Это все одна семья, — и мальчик внутренне усмехнулся, думая о дядюшке Васкоме.

— Мистер Пентленд кажется очень образованным человеком, — сказала миссис Симпсон.

Похоже, больше сказать ей было нечего.

— Да. Мы заходили к нему, когда искали дом, где мы будем жить, — подтвердила Женевьева. — Он был очень добр к нам. Рассказывал, что когда-то служил священником.

— Да, — ответил Юджин, — он был человеком Господа более двадцати лет. Он — один из самых красноречивых, страстных и одаренных спасителей душ, которые когда-либо вселяли страх в сердца бесчисленных грешников американской нации. На самом деле, я не знаю никого, с кем мог бы его сравнить, если только вернуться на три века назад к Джонатану Эдвардсу, пуританскому богослову, который тихим голосом, подобным монотонно падающей воде, вызывал картины адского пламени настолько реальные, что кожа наиболее впечатлительных фанатиков в первых рядах покрывались ожогами и волдырями. Конечно, Эдвардс говорил обычно два с половиной часа, в то время как дядя Баском благодаря его безумному и прекрасному языку был известен тем, что доводил людей до священного ужаса за двадцать семь минут. До сих пор в психиатрических лечебницах живут люди, попавшие туда из-за его проповедей, — с уважением сказал Юджин. — Надеюсь, — добавил он торопливо, вы не спрашивали его, почему он оставил церковь?

— О нет! — ответила Женевьева. — Мы никогда бы этого не сделали.

— И почему же? — спросила миссис Симпсон прямо, чувствуя, что только сейчас сможет задать этот вопрос и получить на него ответ.

И молодой человек не разочаровал ее.

— Это многовековой конфликт власти и личности, — сказал Юджин. — Несомненно, что вы сталкивались с этим и в своей собственной жизни. Дядя Баском был поэтом, философом, мистиком — у него была душа художника, которая должна выражать божественную любовь и идеальную красоту в материальной форме. Такой человек, как он, не может быть скован мелочной тиранией церковных условностей. Художник должен любить и быть любимым. Он должен быть унесен потоком событий, быть постоянно расширяющимся атомом в ритмичных пульсациях жизненной силы. Кто мог бы знать это лучше, чем дядя Баском, когда он впервые встретил контральто из церковного хора?

— Контральто? — с трудом выдохнула Женевьева.

— Возможно, не контральто, а сопрано, — ответил Юджин. — Это не имеет значения. Существенно только то, что они жили, любили, у них было свое маленькое счастье. Конечно, когда родился ребенок…

— Ребенок! — воскликнула миссис Симпсон.

— Очень бойкий мальчуган. Он весил тринадцать фунтов, а в настоящее время он капитан-лейтенант военно-морского флота Соединенных Штатов.

— А что стало… с ней? — спросила Женевьева.

— С кем?

— С той женщиной… контральто.

— Она умерла… Умерла при родах.

— Но… а мистер Пентленд? — спросила миссис Симпсон прерывающимся от волнения голосом. — Он женился на ней?

— Как он мог? — спокойно и логично ответил Юджин. — Он уже был женат на другой женщине, и внезапно он пропел: «Вы знаете, что я влюблен в другую, так почему же вы не можете оставить меня в покое?»

— Ну, я бы никогда!.. — миссис Симпсон слепо смотрела в огонь.

— Ну, почти никогда, — ответил Юджин, с намеком на Гильберта[35]. — Вряд ли у нее когда-нибудь был «Большой, большой взрыв», — и он пропел гортанно: «О да! О да!» — снова впадая в несколько угрюмую задумчивость и с наслаждением замечая украдкой, как Женевьева и ее мать, сбитые с толку, смотрели на него испуганными взглядами.

— Ну и дела, — Джимми, чьи тяжелые челюсти были подперты кулаками уже минут десять, наконец, выдал вопрос. — Что стало с твоим отцом? Он еще жив?

— Нет, — после небольшой паузы ответил Юджин, — он все еще