Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

навсегда. Со всем своим трагическим единством оно теперь принадлежит огромному, законченному, неразрушаемому полотну прошлого, наконец переместившись из непроницаемой утробы случайности, которую мы называем будущим, в странную законченность темного времени.

И вот теперь все прошло, толпа разбита, потеряна, взорвалась, и десять миллионов человек поодиночке разошлись по десятку тысяч улиц — куда они идут? Может быть, они идут на свет Венеры, вечерней звезды, который, как говорят, может привести всех существ, живущих на земле, снова к их родному дому: стадо в загон, отца — к его ребенку, влюбленного — к покинутой им любимой — и гордые сердца, потерянные, одинокие на земле — к чему? Чтобы снова шагать по пустынным ночным проспектам, проходя под похожими на луковицы лампами фонарей безжизненных улиц, слегка отвернув лицо, мимо тысячи дверей, чтобы почувствовать снова древнюю безысходность надежды, познать отчаянье, веру опустошения.

И еще минуту, когда толпа уже разошлась, Бен продолжает стоять там, молчаливый, потерянный, с выражением горькой усталости, раздражения и страдания на сером худом лице, одиноко нахмуренным лбом, яростными и насмешливыми глазами. Он стоит, и алый свет убывающего дня касается его блестящих волос, худого, изможденного лица, и освещает весь образ его жестоко израненной, потерянной и насмешливой души, странным образом пророчествуя о его обреченности. И Юджин в этот момент, глядя на своего брата, увидел, словно нож внезапно вошел в его внутренности, с мгновенной окончательной уверенностью, без всякой рациональной причины, доказательства или любого видимого признака, окончание жизни его брата и ответ на главный вопрос его жизни. Смерть уже покоилась на его гордой голове, подобно венцу. В этот самый момент мальчик понял, что Бен умрет.

XX

Он часто ходил в гости к Женевьеве на протяжении последующих нескольких месяцев. По мере того как его знакомство с этой семьей становилось все ближе, острота его желания соблазнить девушку снижалась и постепенно вытеснялась экстатической и ненасытной радостью. Он чувствовал, что никогда в жизни у него не было такого невероятного, длительного и непрерывного развлечения: он мог по несколько дней ликующе обдумывать приближающийся визит, каждый раз ткать все новые, еще более нелепые небылицы, которые он им скармливал; а потом, идя по улице, вдруг заливался неудержимым смехом, вспоминая сцены своих прошлых посещений, все эти интонации, жесты, очевидную искусственность поведения матери и дочери.

Он был очарован, будто околдован, его ум ежедневно кишел новыми чудовищными прожектами, его сердце дрожало в тесной клетке нервного ликования, когда он думал о бесконечном богатстве абсурда, которое было приготовлено для него в этом доме. Его мораль, его совесть спокойно спала: он думал об этих троих не как о людях, а скорее как о неких монстрах, кривляющихся специально для его развлечения. В нем еще не сформировалось отвращение к жестоким бездумным розыгрышам, которые популярны у молодежи, чтобы указать ему на недопустимость его собственного поведения. Он был схвачен и унесен бурным приливом своего невероятного приключения и ни о чем другом он попросту не думал.

Всю зиму, а потом и всю весну Юджин ходил в гости к этой маленькой семье в пригороде Бостона. Затем он устал от этой игры и этих людей также внезапно, как эту игру и начал, — со всей той страстной скукой, усталостью и нетерпимостью, на которую способен только молодой человек. И теперь, когда все уже заканчивалось, он наконец почувствовал стыд за ту роль, которую он сыграл в этой ситуации, и за то высокомерное презрение, которое он позволил себе испытывать к этим людям.

Кроме того, он знал, что Симпсоны тоже наконец-то осознали смысл его поведения и увидели, что, он над ними насмехался. И когда они увидели это, вся семья вдруг прониклась удивительным спокойным достоинством, на которое, по мнению Юджина, они вообще не были способны и которое позже он не мог забыть.

Однажды вечером, когда он ждал в гостиной, пока девушка спустится, в комнату вошла ее мать, некоторое время постояла, спокойно глядя на молодого человека, а затем заговорила:

— Вы были вхожи в наш дом на протяжении некоторого времени, — сказала она, — и мы были всегда рады видеть вас. Вы понравились моей дочери, когда она только познакомилась с вами, да собственно говоря, вы ей и сейчас нравитесь… — медленно продолжала женщина, с явным трудом и в смущении. — Ее благополучие значит для меня больше, чем что-либо в мире, я сделаю все, чтобы уберечь ее от бед и несчастья. — Она еще помолчала, потом, наконец, сказала прямо: — Я думаю, что у меня есть право задать вопрос: каковы ваши намерения касательно Женевьевы?

Он сказал себе, что эти слова смешны, что они прекрасно вписываются в комический, бурлескный образ этой семьи, и все же теперь он вдруг обнаружил, что не в состоянии смеяться над ними. Он смотрел на огонь в камине, не зная, что ответить, и по прошествии некоторого времени сумел лишь пробормотать:

— Да нет у меня никаких намерений касательно ее.

— Ну вот, — ответила женщина тихо, — это все, что я хотела узнать… Вы, молодой человек, — продолжала она медленно после паузы, — очень умный и интеллигентный, но есть еще уйма вещей, которых вы не понимаете. Теперь я знаю, что мы выглядели смешно в наших глазах и вы хорошенько позабавились, наблюдая за нами… Я не знаю, почему вы решили, что насмехаться над нами приятно, но я думаю, вы еще доживете до того дня, когда вам станет стыдно за этот поступок. Нехорошо насмехаться над людьми, которые полюбили вас и искренне старались быть вашими друзьями.

— Я знаю, что это нехорошо, — признал Юджин и пробормотал: — Мне уже за это стыдно, и я хотел бы извиниться.

— Тем не менее я не могу поверить, — продолжала мать Женевьевы, — что вы, мой мальчик, из тех, кто мог бы сознательно принести горе и беды тем, кто никогда не причинял вам никакого вреда… Единственная причина, по которой я вообще говорю вам все это, — ради моей дочери!

— Не беспокойтесь, пожалуйста, — попросил Юджин. — Теперь я прошу прощения за свое поведение, но вы знаете: что сделано, то сделано. Я уйду и больше не вернусь. Но сперва, прежде чем я совсем уйду, я хотел бы увидеть ее и сказать ей, что очень сожалею.

— Да, — сказала женщина, — я думаю, так и надо сделать.

Она вышла, а через несколько минут спустилась Женевьева, вошла в комнату, и он попрощался с ней. Он попытался загладить свою вину перед ней, неуклюже извиняясь, но она ничего не сказала. Все время, пока он