Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

— Мисс Луиза! — осторожно начал он. — Приходит время, когда мужчина, достигнув возраста определенности и зрелых суждений, должен начать раздумывать над одним из серьезнейших — да! — во всех отношениях одним из важнейших событий в человеческой жизни. И это событие, о котором я говорю, называется браком.

Он помолчал. Часы размеренно тикали на каминной полке, лошадь процокала за окном. Луиза сидела спокойно, выпрямившись, держа себя величественно и воспитанно, как подобает леди, но ей казалось, что часы стучат в ее собственной груди и что они могут остановиться в любой момент.

— Для священника евангелистской церкви, — продолжал Баском, — таковое решение особенно серьезно, поскольку если он раз примет его, то оно окончательно, и если он решился, то следовать он ему должен непоколебимо, неустанно — да! До самой могилы, до последних врат смерти, так что даже вероятность ошибки в суждении чревата, — его голос упал до мистического шепота, — чревата самыми ужасными последствиями. Соответственно, — вдумчиво сказал дядюшка Баском, — решив предпринять этот шаг, осознав всю — понимаете, всю — его серьезность, я испытал мою душу, я вопросил мое сердце. Я уходил в горы и в пустынь и говорил с моим творцом, пока, — тут его голос возвысился до демонического вопля, — пока во мне не осталось ни атома сомнения, ни частички неуверенности, ни следа недоверия! Мисс Луиза, я решил, что юная леди, наилучшим образом подходящая для того, чтобы стать спутницей моей жизни, чтобы делить мои скорби и радости, стать наперсницей моих величайших надежд, вдохновительницей моих благороднейших побуждений, товарищем заката дней моих и душой, которая будет сопровождать меня среди всех горестей и тревог жизни, деля со мной все, что Господь в Его непостижимом Провидении пошлет мне — будь то богатство или бедность, горе или радость — я решил, мисс Луиза, что такой спутницей должны быть вы! И потому я имею честь, — медленно и весомо проговорил он, — просить вашей руки.

Она любила его, она надеялась, молилась и мучительно жаждала такого момента, но теперь, когда он настал, она тут же встала с достоинством леди и сказала:

— Мистей Пентленд! Для меня высокая честь, что вы так высоко цените меня и относитесь с такой пьиязнью, и я обещаю безотлагательно обдумать это чьезвычайно сейьезно. Я полностью понимаю, мистей Пентленд значимость тех слов, которые вы только что пьоизнесли. С моей стойоны, должна вам сказать, мистей Пентленд что если я пьиму ваше пьедложение, то выйду я за вас без состояния, котойое пьинадлежит мне по пьяву, но коего я лишена из-за подлости — да! подлости — моего опекуна. И потому я должна буду выйти за вас без пьиданого, котоое надеялась пьибавитъ к состоянию моего супьюга.

— О, дорогая моя мисс Луиза! Моя дорогая юная леди! — возопил дядюшка Баском, отмахиваясь своими огромными руками. — Даже не думайте — ни на минуту не смейте думать, умоляю! — что какие-то финансовые соображения могут повлиять на мое решение! О, ни в коем разе! — вскричал он. — Ни в коем разе, ни в коем разе!

— К счастью, — продолжала Луиза, — мое наследство йястрьячено этим негодяем не полностью. Часть, пусть и небольшая, уцелела.

— Дорогая моя девочка! Моя прекрасная леди! — вскричал дядюшка Баском. — Это не имеет ни малейшего значения… А сколько он оставил? — тут же спросил он.

Так они и поженились.

Баском немедленно получил церковь на Среднем Западе, хорошую плату и дом. Но на протяжении последующих двадцати лет он переходил из церкви в церковь, переезжал из общины в общину — в Бруклин, затем назад на Средний Запад, в обе Дакоты, в Джерси-сити, в Западный Массачусетс и, наконец, вернулся в маленькие городки в окрестностях Бостона.

Когда Баском говорил, можно было быть уверенным, что Господь слушает: он проповедовал великолепно, его худое лицо сияло над кафедрой, его довольно высокий, чрезвычайно гулкий голос становился хриплым от эмоций. Его молитвы были яростными призывами Господа, столь пылкими и безумными, что слушатели чувствовали себя неуютно, ибо проповеди такие были близки к кощунству. Но, к сожалению, порой его собственное безудержное красноречие становилось слишком тяжким для него — его страстный голос, всегда идущий из самого сердца, рассыпался осколками, и он тяжело падал на кафедру, закрывая лицо громадными ладонями и отчаянно рыдая.

Так, на Среднем Западе, где была его первая церковь, все сложилось не так гладко, но могло пойти успешно, если бы он рыдал мягко, радостно, отважно улыбаясь сквозь слезы и благословляя череду кающихся грешников в проходе церкви; но Баском, который выбирал для своих проповедей неудобные названия, ломался под тяжестью собственных чувств в тех случаях, когда темой проповеди были «Жена Потифара», «Руфь, дева на пшеничном поле», «Блудница Вавилонская», «Женщина на крыше» и так далее.

Его разум был слишком сильно связан с его совестью: он по очереди был англиканцем, пресвитерианином, унитарианином, искал во всем ревущем хаосе протестантизма плоть доктрины, с которой он мог бы согласиться. Ему было суждено вечно искать ее, а потом вечно отрекаться от того, что он нашел. В сорок лет, когда он был самым либеральным унитарианином, в его проповедях стали проявляться черты агностицизма: он начал намекать на свою новую веру в речах, которые строил по мощному образцу высказываний Карлайла, и в стихах, в которых придерживался манеры Мэтью Арнольда. Его профессиональная связь с унитарианами, а также баптистами, методистами, шейкерами и адвентистами Седьмого дня резко оборвалась после того, как однажды утром с кафедры Баском прочел стихотворное сочинение, озаглавленное «Агностик», краткость которого возмещала отсутствие мелодичности и в котором каждая строфа заканчивалась печальным, но откровенным: «Я не знаю. Возможно, что так».

Таким образом, будучи почти что пятидесяти лет от роду, Баском Пентленд прекратил проповедовать публично. Вопроса, куда ему деваться, не стояло. Он унаследовал семейную страсть к недвижимости. Он стал юристом, так как достаточно разбирался в имущественном праве, чтобы заниматься документами; но начал он с покупки участков земли в пригородах Бостона и строительства маленьких дешевых домов по несколько экстраординарным проектам, разработанным самостоятельно, чтобы не платить архитектору, и везде, где возможно, самолично выполнял такую неквалифицированную работу, как кладка фундамента, прокладка труб и покраска стен.

Эти маленькие дома, которые он — нет, не строил! — мучительно порождал, вылизывал, нянчил и холил до чахлого взросления, он продавал на долговременных, но прибыльных условиях рассрочки мелким ирландским, еврейским, чернокожим, бельгийским, итальянским и греческим рабочим и торговцам. И по заключении сделки купли-продажи или после получения от одного из