Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

class="p1">Богатый молодой бездельник из Филадельфии, к примеру, писал пьесы, действие которых разворачивалось в живописном французском кафе. Там он представлял всех этих веселых, эксцентричных, очаровательных французов — папашу Дюваля, веселого хозяина, и мамашу Дюваль, его кругленькую и не менее веселую супругу, как и всех забавных завсегдатаев кафе, которым несть числа в театральных постановках такого типа. Там также встречалась непременная часть обстановки подобных мест: старый мсье Верне, этот сварливый, своенравный, но добрый старик, самый старый из завсегдатаев кафе, который сидит за одним и тем же столиком в углу у окна более тридцати лет. Там же встречается и знакомое развитие комической ситуации: мсье Верне как-то приходит и видит, что его столик занял какой-то чужак. Святотатство! Безобразие! Слезы, проклятия, просьбы папаши Дюваля и его жены, упрямое нежелание высокомерного чужака пересесть! Кульминация: старый мсье Верне вылетает из кафе, клянясь, что сюда он больше ни ногой. Разрешение конфликта: усилия папаши и мамаши Дюваль вернуть своего самого дорогого клиента, их окончательный успех, успокоение и возвращение мсье Верне среди всеобщего ликования благодаря хитроумному плану Анри, молодого официанта, который в благодарность получает руку Мими, очаровательной дочки папаши Дюваля, с которой он был разлучен суровым приказом отца.

Таким образом, порядок восстанавливался, и влюбленные соединялись одним блестящим комическим штрихом!

И весь этот игрушечный мирок — труд богатого молодого человека, приехавшего из Филадельфии! И это, бесспорно, чертовски восхитительно!

Пьесы старика Сета Флинта, угрюмого и морщинистого, бывшего репортера, были пусть и другого цвета, но выкроены, несомненно, из тех же аляповатых тряпок театральной нереальной реальности. Сорок лет старина Сет бороздил провинцию как новостной журналист и знал все редакции городских газет в стране. Он знал ибо всех преступлениях, крушениях и нелепостях, какие только бывают в человеческой жизни. Он был знаком со всеми тонкостями взяточничества, с каждым чертовым запахом и кровавым следом старого убийства, которое издревле пятнало дух человека, знал смрад лживости, предательства, жестокости, двуличия, трусости, несправедливости. Старому Сету Флинту был знаком вид мозгов и крови, размазанных по мостовым страны.

Кожа его сморщилась, глаза поблекли, сердце и душа надломились от усталости, вера его стала циничной, нрав — язвительным из-за мрачной картины человечества, которую он повидал как репортер, и из-за этого, вопреки этому, он остался или стал — никто не знал каким чудом — забавно щепетильным, приятным и щедрым человеком, чья жизнь была просто примером бескорыстной порядочности. Он изведал бедность, тяготы, самоотверженность и вынес все добровольно и без жалоб: он все свои сбережения потратил на то, чтобы отправить двоих сыновей своей овдовевшей сестры в колледж; он много лет поддерживал эту женщину и ее семью, а теперь, когда его собственная жизнь близилась к концу, он поддался единственной слабости, какая только у него была, — провел год вне редакции денверской газеты, год в редкой атмосфере, среди драгоценных эстетов, интеллектуалов, студентов прославленного курса профессора Хэтчера, год, за который он стремился реализовать мечту всей жизни, мечту юности, год, за который он будет писать пьесы, о чем всегда мечтал. И какие же он написал пьесы?

Увы! Старый Сет делал именно то, что намеревался, он сумел полностью исполнить свою мечту, и по трагической иронии в самом этом факте заключалось его поражение. Пьесы, которые он писал с потрясающей плодовитостью и легкостью («Трех дней достаточно, чтобы написать пьесу, — говорил этот старик своим брюзгливым голосом. — Вы, парни, по году пишете, это же с ума сойти можно. Если не можешь накатать пьесу за неделю, то ты вообще ничего не сможешь написать; дело тухлое»), эти пьесы были как раз такими, какие он хотел писать с юности, и именно в этом был их очевидный и непоправимый недостаток.

Пьесы Сета — лаконичные, живые, бойкие и умно построенные — были бы хороши в коммерческом смысле, напиши он их лет на двадцать раньше. Он писал легко и с безошибочной четкостью, писал пьесы, которые были бы невероятно популярны в начале двадцатого столетия, но от которых люди устали уже как лет двадцать. Он писал пьесы, в которых детей меняли местами в родильной палате большой больницы, в которых ребенок богача попадал в семью мелкого бакалейщика, а ребенок бакалейщика воспитывался как наследник огромного состояния среди роскоши и безделья. И в конце он распутывал этот узел, живописуя встречу этих перепутанных детей и их озадаченных родителей, с искусством развивая действие, создавая интригу с потрясающей ловкостью. Персонажи таких пьес — стандартные театральные типажи, вроде несговорчивой санитарки, вульгарной девушки за прилавком, циничного репортера и так далее — все были прекрасно задуманы для выполнения своей цели, их жизнь была отлично размеренна, метко и искусно выписана. Он потрясающе успешно владел формулой устаревшего типа «лихо написанной пьесы». Только это тип уже отжил свое, и интерес публики к подобным пьесам угас много лет назад.

Таким он был — живой человек, с изумительным мастерством писавший мертвые пьесы для мертвого театра и несуществующей публики.

— Чехов! Ибсен! Меня корежит, парни, от того, как вы перед ними преклоняетесь! — гнусил старый Сет, отмахиваясь морщинистой рукой и презрительно кривя горький рот на иссохшем лице, отвечая одному утонченному молодому характеру в классе профессора Хэтчера. — Эти парни не умеют писать пьесы! Ну вот, возьмем Чехова! Он в жизни не написал ни одной настоящей пьесы! Он не умел их писать! Он не мог бы написать пьесу, даже если бы попытался! Он не знал правил написания пьес! Возьмем этот самый «Вишневый сад», которым вы так бредите! Это же не пьеса! С чего вы взяли, что это пьеса? Я недавно попытался прочесть ее, но там же нет ничего, что могло бы привлечь интерес! Там нет сюжета! Нет фабулы! Нет напряженности! Там ничего не происходит. Куча народу ничего не делает, только все время говорит! Так вы далеко не уедете, — презрительно говорил Сет. — Но вы прямо восхищаетесь ею, словно великой пьесой.

— Но что тогда назвать великой пьесой, если не «Вишневый сад»? — едко спрашивал один из молодых. — Кто написал те великие пьесы, о которых вы говорите?

— Например, несколько есть у Джорджа Майкла Коэна[27], — сразу же скрипел Сет. — Вот кто. Эйвери Хопвуд[28] написал несколько отличных пьес. Да в этой стране полно парней, которые пишут прекрасные пьесы. Будь они родом из России, вы бы пали ниц и преклонялись бы перед ними, — с горечью говорил он, — но поскольку они из этой страны, то в них, конечно, нет ничего хорошего!

В отношении всего курса к старому Сету Флинту