Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

американских туристов. Юджин видел нечто коварное, насмешливое, фальшивое и полное ненависти и подозрений в их отношениях с другими людьми, которые не принадлежали к их народу и религии; он полагал, что у них есть тайная жизнь, сердечная и страстная, о которой посторонним знать просто не положено. Но довольно скоро Юджин убедился, что это не так: даже в разговоре друг с другом они оставались невнятными, невыразительными. Это были люди, которые думали и говорили с деревянной бесчувственностью автоматов или марионеток, в чьих бесцветных душах было записано несколько неоригинальных формул для речи и выражения чувств. Он стал свидетелем нескольких поразительных представлений: каждый вечер около шести часов все семейство собиралось в расположенной в конце холла унылой гостиной, к ним присоединялись мистер Финей и мистер О'Доул, и юноша поневоле слышал их голоса. Они становились все громче — спорящие, возражающие, соглашающиеся, отрицающие, утверждающие, убежденные или скептические, вызывающие ощущение отвратительной пародии на все аспекты человеческой жизни: веру, сомнения и страсти. И даже разговаривая часами, они все равно говорили с идиотскими повторениями, словно заевшая граммофонная пластинка, с использованием того же тупого жаргона из всего пятидесяти лишенных смысла слов:

— Какой пацан?

— Тот пацан!

— Не, не, не, не он — тот, другой пацан!

— Какого пацана ты имеешь в виду — того здоровенного пацана?

— Нет, нет, нет, ты все неправильно понял! Не он, а другой, маленький!

— Ну да, ха-ха-ха, — саркастический смех, — ну да!

— Что ты пытаешься сделать, одурачить меня? Тот пацан никогда не увидел бы тот день, когда он мог бы справиться с Гроганом. Гроган бы вышиб ему мозги.

— Ну да! Что ты мне впариваешь? Тот пацан никогда не смог бы взять Томми Грогана даже через миллион лет! Он не смог бы сделать Томми даже в самый лучший из своих дней! Гроган положил бы его на лопатки за тридцать секунд!

— Святой Иисус!

— Ну да, ха-ха-ха! Ты спятил! Это Грогана-то! Святой Иисус!

И так, со смехом, опровергая и соглашаясь, со всеми формальными элементами, присущими беседе живых людей, разговор мог продолжаться часами.

Иногда Юджину приходилось прерывать эти разговоры: ОН заглядывал в гостиную, чтобы что-то сообщить, заплатить за комнату или спросить, не звонил ли ему кто-нибудь.

Стоило ему постучать в дверь, как голоса немедленно замолкали, комната постепенно погружалась в тишину, слышались лишь шепотки и суховатое хихиканье: тут же кто-то один произносил: «Войдите». Юджин входил и комнату, встречаемый безучастными и внезапно вытянувшимися лицами. Люди сидели молча или произносили одно или два слова приветствия, внешне довольно дружелюбных, но в быстрых взглядах украдкой, которыми они обменивались, в складках вокруг их тонких, жестких ртов было что-то несдерживаемое, порочное и издевательское. Миссис Мерфи вставала и подходила поздороваться, ее голос наполнялся фальшивой любезностью, отвратительной учтивостью. То была ужасная и высокомерная пародия на дружелюбие, ее лицо выглядело внезапно застывшим и сжавшимся; она выслушивала слова со злобным вниманием, и Юджин представлял, какой издевательский вид у нее будет и как она обменяется с остальными взглядами, едва он покинет гостиную. Дверь за ним закроется, на минуту в комнате воцарится недобрая тишина, затем послышится низкое бормотание голосов, затем резкий взрыв саркастического смеха, и кто-то скажет: «Святой Иисус!»

Юджин презирал и ненавидел их за то, что они были скучными, грязными и лживыми, потому, что их жизнь была глупой, бесплодной и уродливой, за их нарочитое и высокомерное недружелюбие, за скрытность, за утаивание их мелочной и развращенной жизни, надежно окопавшейся за стеной, возведенной с одной стороны жестокими порочными политиками из числа ирландцев, рвущихся к власти и ищущих поддержку у своих соплеменников, а с другой — религиозным фанатизмом, за их враждебное и невежественное отношение к незнакомым посторонним людям.

У всех этих мужчин были сухие, тощие фигуры. Мистер Мерфи был маленьким тщедушным человеком с серым лицом, с коротко подстриженными седыми усами, с тонким, запавшим ртом, вокруг которого залегли насмешливые морщины. Финей, О'Доул, Джимми и Эдди Мерфи, хотя и были разного возраста, все имели толстую, казавшуюся жирной кожу, жесткие, тусклые глаза и манеру скупо цедить слова уголком рта. Миссис Мерфи была самой физически крупной среди них и выгодно отличалась зрелостью и пышной фигурой. Она была рослой, неряшливой женщиной с серебристо-белыми волосами, которые придавали ей таинственный и зловеще-уродливый вид, ее кожа была покрыта ярко красными пятнами экземы; ее голос был вкрадчивым, а смех — громким, лицо — таким же фальшивым, враждебным и заговорщицки-скрытным, как и у всех остальных.

Эдди Мерфи, младший из ее сыновей, пожалуй, был лучшим в этой компании. Все добрые и щедрые импульсы его души еще не умерли в нем; ему были свойственны несколько грубоватое, но искреннее дружелюбие и некие рудименты юношеских чувств и представлений о лучшем образе жизни. Со временем Эдди предпринял неловкие, стыдливые и невнятные попытки к сближению и дружбе; время от времени он стал приходить в комнату Юджина, немного рассказывая ему о своей жизни в колледже и своих надеждах на будущее. Это был невысокого роста парень, с такой же сухой, настороженной и легкой фигурой, какая была у его отца; он не был светловолосым или рыжим, как большинство ирландцев, у него были темные волосы и темные глаза. Одна нога у него была сильно искривлена и сгибалась наружу: как он рассказывал, была сломана во время футбольного матча. Когда он впервые пришел в комнату Юджина, то держался застенчиво, неловко и недоверчиво, глядя на книги и бумаги в неподвижном и потрясенном изумлении. Наконец выпалил несколько слов:

— Что ты, черт побери, делаешь со всеми этими книгами, а?

— Я их читаю.

— Ну да, ха! Что ты мне врешь? Ты же не можешь читать все эти книги! Ни один пацан не может читать столько!

На самом деле, в комнате было всего две или три сотни книг, но Эдди не был бы сильнее впечатлен всем собранием Библиотеки Уайденера, окажись она в этой комнате.

— Да, я прочитал их, — ответил Юджин. — По крайней мере, большинство из них, и еще многие кроме этих.

— Ну да! Кроме шуток? — спросил Эдди потрясенным голосом с оттенком изумленного недоверия. — Для чего читать столько?

— Мне нравиться читать. А тебе разве нет?

— О, я не знаю. Знаешь… — сказал он мучительно, сопровождая слова слабым судорожным движением рук и плеч. — Все в порядке.

— Ты же должен был читать в Бостонском колледже, разве нет?

— Я?! — воскликнул он, внезапно словно пробуждаясь к жизни. — Хотел бы я сказать, что я делал это!.. Святой Иисус! Да то, что эти пацаны сгрузили