Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

Снова наступило неловкое молчание; Эдди продолжал таращиться на книги и невнятно говорить что-то, растерянно и косноязычно, но вдруг торжествующе сказал:

— Шекспир был величайшим поэтом из всех, которые когда-либо жили. Он писал сонеты. Сонет — это стихотворение из четырнадцати строчек: оно состоит из двух частей, секстета и октавы.

— Это и правда неплохо. Заставили они тебя поработать?

— Они-то? — воскликнул он. — Да уж, точно, скажу тебе, заставили!.. Ты знаешь, кто был величайшим прозаиком? — внезапно спросил он.

— Нет… А кто это был? Джонатан Свифт?

— Ну да, ха!

— Аддисон?.. Драйден?.. Мэтью Арнольд? — с надеждой спросил Юджин.

— Ну да, ха! Ну да! — отвечал тот саркастически. — Ты сдаешься?

— А я должен?.. Кто тогда?

— Джеймс Генри, кардинал Ньюман, — торжествующе заявил Эдди. — Вот кто это был!.. Отец Долан так сказал!.. Иисус!.. Чего этот мужик не знает, того и знать не стоит! Они и не догадывались, что этот пацан не знает! Он был величайшим из живущих ученых! Ньюман написал Apologia pro Vita Sua[25], — сказал он торжествующе. — Это латынь.

— Ну да, он хороший писатель. Но ведь Томас Карлайл — тоже хороший писатель, — и не думая соглашаться, ответил Юджин.

— Ну да, ха! — усмехнулся Эдди. — Да что ты говоришь? — Он на минуту замолчал, а потом добавил: — Ты знаешь причину, почему ты это сказал?

— Нет. Почему?

— Это потому, что ты левша, — и он внезапно рассмеялся, вполне естественно и добродушно.

— Левша? Что ты имеешь в виду?

— О, мы так этих пацанов называли в школе.

— Кого называли?

— Ну, таких пацанов, как ты, — ответил Эдди. — Мы так называли протестантов, — сказал он смеясь. — Мы называли их левшами.

Скрытый смысл этого слова был враждебным, жестким и позорным, но прозвучало оно так забавно, что внезапно оба громко рассмеялись.

После этого они поладили меж собой: Эдди стал чаще заходить к Юджину, стал говорить более свободно и естественно, иногда приносил свои сочинения по английскому и просил помочь ему.

Таковы были бостонские ирландцы, какими узнал их Юджин; и часто, когда он думал о диких, экстравагантных людях своего детства — мистере Фогерти, Тиме Доноване, Макрейди, — ему казалось, что они принадлежали к более великому и совершенно иному народу. А возможно, думал он, великолепие земли, и воздуха, и неба сохранило их такими, какими они всегда были, в то время как их братья здесь увядали, лишенные корней, что отрезали мостовые, — мрачные и плохо чувствующие себя в жестокой толчее и грохоте улиц, становящиеся все более жесткими, мертвыми и уродливыми на бесплодной земле.

Единственным человеком в этом доме, которого Юджин видел более-менее регулярно, был китайский студент по имени Ван; у него была комната по соседству — на самом деле целых две соседние комнаты, — он был безмерно богат, поскольку был сыном китайского мандарина, который управлял одной из провинций.

Но его привычки и поведение составляли разительный контраст тому, что представлял собой обычный восточный студент, поступивший в американский университет. Другие студенты искали знаний и приезжали для того, чтобы работать. Мистер Ван, ленивый и добродушный транжира, имевший больше денег, чем способен был истратить, приехал в Америку играть. И он играл, со всей душой, преданностью и рвением к развлечениям, которое достойно было бы лучшего применения. Его забавы в большинстве своем были невинными, но очень дорогими: он тяготел к халатам из травчатого шелка, дорогим, сшитым на заказ костюмам, скроенным по лихой бродвейской моде, шелковым рубашкам, пятифунтовым коробкам шоколадных конфет, которые он чрезвычайно любил, путешествиям в Нью-Йорк на уик-энды, огромным банкетам в дорогих китайских ресторанах Бостона, фотокарточкам, которых у него было великое множество, и компании «хороших плоских девочек» — этим он хотел сказать, что его женщины должны быть полными, что, по-видимому, было первостепенным требованием китайца к роскошной женской красоте.

Сам мистер Ван был просто толстым, глупым, ленивым и добродушным ребенком, занимавшим две большие комнаты в задней части владений Мерфи, щедро меблированные резным тиковым деревом, с изумительной красоты ширмами, пухлыми диванами, кушетками и сундуками. Комнаты были всегда освещены мерцающим светом неярких светильников, здесь всегда пахло сандалом и ладаном, и время от времени можно было слышать внезапный визгливый детский смех мистера Вана. У него было два близких друга, молодые китайцы, столь же праздные и богатые любители удовольствий, как и он сам; они приходили к нему в комнаты каждый вечер, и можно было слышать, как они тараторят на своем странном языке, а иногда наоборот — тишину, низкий страстный шепот и взрывы смеха.

Юджин постепенно сошелся с китайцем; мистер Ван заходил к нему, ища помощи с сочинениями по английскому; он был не только глупым, но и невероятно ленивым, и не желал ни над чем работать. Юджин написал за него несколько сочинений. И мистер Ван в качестве благодарности приглашал юношу на восхитительные обеды в китайских ресторанах, состоявшие из странных, но очень вкусных блюд, и всегда заказывал для него шоколад и дорогие сигареты. Где бы ни встречал китаец Юджина — в комнате, или на улице, или на Гарвард-ярде, он всегда приветствовал его одной и той же шуткой — шуткой, которую он повторял снова и снова с неутомимым восторгом маленького ребенка или идиота. А шутка состояла в том, что мистер Ван, бывало, подходил к юноше с хитрым видом, его широкое желтое лицо уже начинало гримасничать, а толстая шея тряслась от истерического хохота, он грозил молодому американцу пальцем и говорил: «Прошлой ночью я видел тебя с большой плоской девчонкой… Да, да, да, — он начинал захлебываться смехом, одновременно показывая богатые округлости своими толстыми желтыми руками, когда Юджин начинал протестовать. — Большой плоской девчонкой, вот такой, да, да, да! — снова и снова кричал он и сгибался пополам, задыхаясь от смеха и топая ногами по полу, — хорошей плоской девчонкой, вот такой, да, да, да, да, да!»

Он повторял эту «шутку» так часто, и в таких неподходящих местах, что это стало раздражать юношу. Казалось, что китайцу нравится смущать свою жертву именно тогда, когда у Юджина был серьезный разговор с каким-нибудь солидным человеком. Ван уже трижды подлавливал юношу, когда тот говорил с Доддом, профессором Хэтчером и, наконец, с одним чопорным профессором по фамилии Фаст, который уже тридцать лет преподавал американскую литературу. Ничего нельзя было сделать, чтобы остановить мистера Вана, любые попытки протестовать делали ситуацию только хуже, поскольку китайцу нравилось смущение, которое вызывали его шутки, и в ответ на протесты он только громче кричал: «Да, да, да, хорошая