Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

Все в ресторане было для него невероятно приятным, прекрасным и веселым. Великолепно сложенные, лихо подпоясанные и аппетитно выглядящие официантки ходили вокруг него, разнося подносы с едой. Владычица его грез тоже могла пройти мимо, чистая, аккуратная, изящная, спокойная, скромная и серьезная, улыбаясь той затаенной, робкой, призрачной улыбкой, что сводила его с ума от нежности и желания. Трио музыкантов играли оживленно, мягко, томно популярные мелодии, наполняя его сердце нарастающей хвалебной песней, и другой, более гордой, грандиозной, более торжествующей музыкой. Пока он слушал, другие крепкие, симпатичные, ясноглазые и коренастые девушки Новой Англии сидели за столиками, элегантно, но небрежно одетые; их тонкие ноги в шерстяных чулках, их ступни в открытых калошах; они выглядели вполне созревшими для любви и нежности. Все это подстегивало его голод как некая пряность, сводящая с ума и делающая вкус пищи лучше, чем прежде.

Все, что он видел, наполняло его неотвязной печалью, голодом, восторгом, ощущением триумфа, торжества и наслаждения, необузданным, диким весельем. Девизом ресторана, красовавшимся на висящих на стене ярко раскрашенных щитах с гербами и написанным на свитках под щитами, было «Luxuria cum economia»[24]. Эффект, который эти слова производили в душе Юджина, был невероятен: он так никогда и не сказал того, что хотел сказать, или то, что он чувствовал по этому поводу; и сказать, что они были самыми забавными словами, которые он когда-либо видел, — значит даже и не пытаться передать их реальное воздействие на него.

То, что слова девиза делали с ним, было настолько за пределами просто забавного, что он не мог подобрать названия тем эмоциям, которые они вызывали. Но немедленно, в тот момент, когда он видел их, дикая волна мощного глупого веселья разрасталась в нем и раскалывала его лицо ликующей улыбкой.

Ему хотелось хохотать, кричать и стучать по столу от восторга, но вместо этого он душил дикие вопли в горле, наружу вылетало странное клокотанье, и люди за соседними столами начинали пялиться на него, как если бы он сошел с ума. И позднее, на улице или в своей комнате по ночам, он внезапно снова вспоминал об этом, и тогда это бессловесное торжествующее ликование вырывалось из него воплем восторга.

Еще эти слова давали ему странное ощущение счастья и удовлетворения. Он испытывал нежность к людям, сочинившим девиз, к владельцам ресторана, которые торжественно и триумфально приняли девиз, руководствуясь догмами «вкуса», «класса» и «утонченности», с которыми, по их мнению, должны ассоциироваться эти слова, к чему-то ошибочному и жалкому, что вошло в наши жизни и расположилось повсюду, к нелепому, смешному гротеску, что заставляет испытывать теплое, невыразимое чувство неловкости за его жертв.

Но в этом и была причина, почему подобные вещи никогда не забудутся: потому что мы настолько потеряны, настолько беззащитны и так одиноки в Америке. Бесконечные и жестокие небеса нависают над нами — все мы гонимы, ни у кого из нас нет дома. Следовательно, не медленное течение песка в песочных часах бессчетных дней, не пепел времени, не безмерная монотонность потерянных лет, не строгое расписание утраченной жизни, не хорошо знакомые лица — нет, не это мы помним лучше всего. Но лицо, однажды увиденное и навсегда исчезнувшее в толпе; чей-то пристальный взгляд; чью-то едва заметную улыбку, промелькнувшую в окне мимо проходившего поезда; снег, внезапно выпавший в одну конкретную ночь; низкий смех женщины на летней улице много лет назад; луну, увиденную на темной опушке соснового леса в прошлом октябре… Все наши жизни записаны на изгибе листа на ветке, на распахнутой двери и на камне.

Ибо Америка — это тысячи огоньков и тысячи мест с разной погодой, и мы бродим по улицам, мы вечно бродим по улицам, мы в одиночестве бродим по улицам самой жизни.

Это страна, где воют ветра, где в конце октября носятся опавшие листья, где с гулким звуком на землю падают тяжелые желуди. Страна, где шторма разбиваются о заснеженные склоны гор, где молодежь орет во все горло, чувствуя первобытную мощь и грубую силу; еще здесь поезда пересекают реки.

Это удивительная страна, единственная удивительная страна — это место, где чудеса не только случаются, но и случаются постоянно.

Это страна ликования и сильного восторга, страна темнеющего задумчивого воздуха, запаха снега; это страна ярких, но быстро выцветающих красок октября, когда все дикие леса вспыхивают бездымным пожаром; еще здесь есть прессы для сидра и последние коричневые капли сока яблок «Йорк империалс». Это страна хорошеньких девушек с хриплыми голосами, которые служат в конторах и потому могут купить тебе выпивку; это страна, где женщины с красивыми ногами в шелковом белье ехали на нижней полке купе, пока ты ехал на верхней; еще здесь по ночам скрипели темно-зеленые пульмановские вагоны и звучали голоса в ночной Виргинии.

Здесь тяжелые лодки входили в гавань, здесь огромные корабли выходили в море, здесь гигантские пароходы гудели в заливе по ночам, отсюда река — темная и таинственная река, полная странного времени, — постоянно уплывала от нас в море.

Буксирные суда продолжали стоять на якоре в реке; в полночь подавала гудок «Беренгария», ее огни мягко скользили мимо пирсов у 11-й улицы; а ночью высокое дерево упало в старой Катобе, в родных холмах.

Это место, где осенняя оранжевая луна висит низко над седыми кронами сосен; это место мороза и тишины; это место чистых сухих скирд и россыпи огромных тыкв, желтыми точками покрывающих жесткую землю; это место возни несушек на насестах, хриплого, отрывистого лая собак, огромных силуэтов амбаров и плотных теней, протянувшихся среди залитых белым лунным светом сельских пейзажей, стонущего свиста проходящего экспресса. Место огня и дыма, рвущихся из трубы локомотива на путях, кружения и раскачивания фонарей во дворах; место лязга, перезвона и внезапных вспышек света, скользящих по лицам спящих людей по ночам от фар могучих паровозов; это место ужасной паутины железнодорожных путей, и простора, и густого облака дыма, далекого мерцания огней Филадельфии, и слитный грохот спальных вагонов; это место, где «Трансконтинентал Лимитед» чертит горизонтальную линию со скоростью восемьдесят миль в час через весь континент, и маленькие темные города проносятся мимо словно пули. И всё это лишь веерообразные штрихи на таинственной, бесконечной и одинокой земле.

Я предвидел эту картину много раз: я куплю билет на «Фаст Экспресс».

Это место дикого и ликующего зимнего утра, и ветра, с рассыпчатым снегом, который шел всю ночь; место одиночества, еловых лап, заваленных снегом; место, где лодки из Фолл-Ривер были пришвартованы у причала: