Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

Сухие кости и горькая пыль? Живая пустыня? Молчащая пустота? Пустошь?

Неужели ни одни губы не дрогнут в пустыне? Неужто ничьи глаза не глянут в сторону моря от острой кромки скал в поисках человека, который возвращается домой? Неужели ни одно сердце не забьется жарче от любви или ненависти над берегом реки? Пли старое колесо и ржавый хлам лежат в песках пустыни, череп лошади рядом с черепом женщины? И никакой любви?

Никаких одиноких шагов на миллионах улиц, ни одного сердца, что издаст свой лучший и леденящий душу протест против стали и камня, ни одного больного мозга, пойманного в железное кольцо, потерявшегося в запутанных каньонах? Ничего не было на этой бесконечной и одинокой земле, кроме непрерывного роста, созревания, загрязнения лесов и пустынь, бессердечного, жестокого и металлического гула миллионов голосов, требующих хлеба, кошачьего урчания над мясом и медом? Это всё? Рождение и двадцать тысяч дней рычания и гомона — и никакой любви, совсем никакой любви? Разве не было любви, вопиющей в пустыне?

Это неправда. Влюбленные укрылись под сиреневым кустом, лавровая листва дрожала в роще.

Внезапно юноше показалось, что если бы он сейчас коснулся рукой своего дяди, если бы он стиснул своими пальцами его жилистые руки, то его собственная сила, его юность перешли бы к Баскому, и тот смог бы вновь разжечь угасшую память, подобно живому пламени; хоть на час оживить древнее сердце с ликованием, силой, восторгом, которые пульсировали в нем самом; он мог бы заставить старика заговорить.

Юджин хотел заговорить с дядей так, как люди никогда не говорят друг с другом; он хотел говорить и слышать вещи, которые никто никогда не говорили не слышал. Он хотел знать, какова была юность Баскома, помимо зловещего климата бедности, одиночества и безысходности. Его дяде было около десяти лет, когда закончилась война, и он видел, как люди с трудом возвращались домой, покрытые пылью, и слышал их случайные голоса в комнате; он дышал воздухом тех исчезнувших лет, он видел тени облаков, проплывавших над зелеными массивами, изгиб последнего одинокого листка на ветке; и он слышал безутешные и больные голоса — тихие и случайные голоса потерянных людей, — миллионы исчезнувших шагов на улицах жизни. И он знал о годах, покрытых темной патиной изрядного богатства, потерянных и лицемерных, притворных, ханжеских годах, знал о грохоте колес и копыт по булыжнику мостовой, знал о цвете яркой свежей крови, испытывал жестокость, голод и страх.

Разве может умереть память обо всем этом?

Юноша положил руку на плечо дяди, но старик даже не шевельнулся. Погруженный в этот потерянный мир, погребенный в это невыразимое и безъязыкое прошлое, он сказал: «Так давно…»

Юджин поднялся и вышел на улицу, где, казалось, воздух пел и настраивал на лирический лад, где человеческая толпа струилась мимо, словно причудливая многоногая ткань, где восхитительные женщины и девушки составляли единую музыку живота, груди и бедер, моря, земли; гордый, сильный, шумный город, весь пронизанный голосами времени, единением, подобным песне, таком, знамением и криком. Победивший, он попирал ногами горло сомнений, как если бы это была змея: он присоединился к земле, стал ее частью, и он был одержим ею, он будет истощен и поглощен, наполнен и неизменно возрожден; он будет испытывать непрерывно чередующиеся приливы жизни и темного забвения; он будет опустошен без истощения и снова навсегда наполнен огромным восторгом. У него был язык — для выражения муки, пища — для утоления голода, дверь — для выхода, пресыщенность — для ненасытных желаний: ликующая уверенность росла в нем, он думал, что может овладеть всем этим, и он кричал: «Да! Все это будет моим!»

XIV

Он знал волшебные заклинания, которые, как он думал, позволят ему прочитать миллионы книг в главной библиотеке. Он был одержим этой идеей. У него были другие заклинания, которые позволят ему узнать жизни 50 миллионов человек, посетить каждую страну в этом мире, узнать сотню языков, обладать 10 тысячами прекрасных женщин и в то же время иметь только ту единственную, которую он бы любил и уважал более всех на свете, которая будет настоящей, и прекрасной, и верной ему.

Благодаря неисчерпаемой магической силе этих заклинаний он мог бы пойти куда угодно на земле, сохраняя единственное место, куда можно вернуться; и пока жажда и голод получить все на свете сводили его с ума, он мог быть мирно удовлетворен практически ничем; и, пока ему хотелось быть знаменитым, выдающимся, прославленным, он мог бы жить незаметно, скромно и в достатке, с одной лишь, но настоящей любовью. То есть он мог бы получить весь мир, как пирог на блюдечке, и съесть его, а также испытать приключения, труды, удовольствия и триумфы, которые способны истощить энергию 10 тысяч человек. Кроме того, он имел заклинания и чары для всего на свете. Он был уверен в том, что с этими чарами, и заклинаниями, и колдовством весь мир будет принадлежать ему.

Он мог выбежать из главной библиотеки на улицу и поехать на подземке в Бостон. И пока поезда грохотали и проносились мимо, он сидел там важно и его легкие раздувались чуть ли не до точки взрыва, грудная клетка расширялась, как у голубя-дутыша, его глаза были выпучены, вены на лбу вздулись, лицо постепенно становилось апоплексически-багровым, пока он сидел в вагоне, раскачиваясь в напряженной агонии.

Затем поезд вкатывался на станцию, его дыхание становилось всхлипывающим и с шумом вырывалось из измученных легких, подобно воздуху из органных труб. И на несколько секунд, пока поезд останавливался на станции (поскольку в его магических формулах остановки на станциях не считались), он задыхался и страстно жаждал воздуха, подобно рыбе, вытащенной из воды, жадно заглатывая новую порцию и проталкивая ее в легкие, как если бы он думал, что летит в некоем реактивном снаряде в ужасающем вакууме бескрайнего космоса.

По мере того как темнота туннеля снова поглощала поезд, Юджин вновь повторял попытку, сидя важно, как сова, с выпученными глазами, раздувшейся грудью, невозмутимым багровым лицом, пока маленькие дети смотрели на него испуганными глазами, их матери — с выражением нервного опасения, а мужчины — с целым спектром различных отношений: от изумленно открытого рта и до полного ступора. Однако он не видел ничего странного или чудного в подобном поведении. Скорее, задерживать дыхание в темноте туннеля, придумать для