Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

этих вещей, смешение всех этих ароматов с духом мая отягощались непередаваемыми воспоминаниями и неописуемыми юношескими ожиданиями: он не знал, как выразить, но слава, любовь, власть, богатство, легкость и движение, и зрелище новой земли на рассвете, и полноценная восторженная жизнь заполняли все его желания и мысли.

Безусловно, все это можно найти в Новой Англии, но, возможно, человек, который ценит этот скрытый восторг превыше остальных, и есть этот одинокий гость, этот паренек с Юга — поскольку, возможно, только в сердце южанина живет истинное и тайное знание Севера: оно там — в его мечтах и его детском предчувствии, там — как темная Елена, и неважно, что предстает перед его взглядом, обманывая его, он всегда будет верить этому знанию и всегда будет возвращаться к нему. Конечно, это было правдой и в отношении упрямого и скупого старика, который теперь сидел тут, поблизости от всего этого великолепия в своей тусклой конторе на Стэйт-стрит, для Баскома Пентленда (хотя человек, прежде с ним незнакомый, увидев его, сказал бы: «Вот настоящее воплощение упрямого уроженца штата „попутного ветра“[22]!»), пришедшего в юности одиноким и жалким из старой Катобы. Он знал и чувствовал Север, и, несмотря на его частые приступы горечи по поводу людей, погоды, жизни, Новая Англия была местом, куда он вернулся жить и к которому он чувствовал наибольшую привязанность.

Теперь, задумчивый и потерянный, он смотрел из-под арки своих рук. В одно мгновенье с тем, что является лишь очевидной бесполезностью, с тем, что действительно было частью логически последовательного прошлого, светом, исходящим из темных штолен мозга, он сказал:

— Кто знает: дух сынов человеческих восходит ли вверх, и дух животных сходит ли вниз, в землю?[23]

На минуту он замолчал и задумался, затем добавил печально:

— Я старый человек и я живу очень долго. Я многое повидал. Иногда мне кажется, что все это было так давно.

Затем его взор обратился к пустошам, потерянным землям, погребенным людям.

Некоторое время спустя Баском Пентленд сказал:

— Надеюсь, ты придешь к нам в воскресенье. Конечно! Конечно! Я уверен, что твоя тетушка ждет тебя. Да, сэр, я уверен, что она сказала что-то подобное. А, возможно, она собиралась навестить кого-то из своих детей. Я не знаю, я не имею ни отдаленного, ни даже самого слабого представления о том, что она собирается сделать, — простонал он. — Конечно, — сказал он раздраженно и насмешливо, — у меня никогда не было ни малейшего представления, о чем она думает? Нет, сэр, я действительно не могу вам сказать. Я больше не обращаю внимание на то, что она говорит, — о, ни малейшего! — он взмахнул рукой. — Как же! — он резко постучал пальцем по колену Юджина, ухмыляясь, с воинственным блеском в глазах. — Как же! Ты когда-нибудь видел кого-то из них, кто был бы способен поддерживать связную беседу? Ты когда-нибудь встречал кого-то, кто отвечал бы разумно и упорядоченно? О, мой мальчик! — воскликнул он. — Ты не можешь разговаривать с ними. Уверяю тебя, с ними невозможно разговаривать. С тем же успехом можно свистеть против ветра или плевать в воды Нила. В молодости мужчина будет обнажать перед ними все богатства своей души, он полностью израсходует свои таланты: свою мудрость, образованность, философский подход к жизни — в попытке сделать их достойными его компании — и в конце концов что он всегда выясняет? — спросил горько дядюшка Баском. — Что он тратил свои силы на идиота, — мстительно проворчал он. В следующую минуту лицо его скривилось, и он гнусаво запричитал в гротескной и жеманной пародии на женский голос; «О, я чувствую себя такой больной! О, мой дорогой! Я думаю, мое время опять наступает! О, ты меня больше не любишь! О, я хотела бы умереть! О, я не могла сегодня подняться! О, мне хотелось бы, чтобы ты принес мне что-нибудь приятное из города! О, если ты любишь меня, ты должен купить мне новую шляпку! О, мне совсем нечего на-де-ть! — в этом месте его голос приобрел оттенок горечи. — Мне стыдно выйти на улицу вместе с другими женщинами!»

На мгновение он задумчиво замолчал, затем резко развернулся и вновь забарабанил пальцами по колену Юджина.

— О чем пишут заслуживающие уважения исследования рода человеческого? — спросил он шепотом, и его лицо застыло в ужасной гримасе. — Разве поэт пишет о женщине? Я спрашиваю тебя: пишет ли он? Да никогда! — воскликнул дядюшка Баском. — Всегда пишут о мужчинах! Только о мужчинах, и ни о ком больше!

Он снова замолчал, затем с оттенком тяжелого сарказма продолжил;

— Твоя тетя любит музыку. Ты мог заметить, что твоя тетя любит музыку.

На самом деле, это было единственным утешением в ее жизни: на маленьком патефоне, который подарила ей одна из дочерей, она постоянно слушала пластинки с записями музыки великих композиторов.

— Твоя тетя любит музыку, — произнес он уверенно. — А возможно, ты мог подумать, возможно, тебе показалось, что она это открыла; возможно, ты мог подумать, что это ее собственное изобретение, но здесь ты ошибаешься! О да, мой мальчик! — простонал он. — Ты мог бы подумать так, но ты ошибаешься. Скажи, — он медленно повернулся со злорадным вопросительным блеском в глазах и хорошо контролируемой иронией в голосе, — что, Пятая симфония написана женщиной? Неужели объект поклонения твоей тети, Рихард Вагнер, был женщиной?! — воскликнул он раздраженно. — Ни в коем случае! Где их великие творенья — где их могучие симфонии, великие картины, эпические поэмы? Что есть в ее голове, что способно породить «Критику чистого разума»? Была ли роспись на куполе Сикстинской капеллы работой женского гения? Скажи мне! Слышал ли ты когда-нибудь о женщине по имени Уильям Шекспир? Неужели женщина, носящая это имя, создала «Короля Лира»? Вы знакомы с работами славной молодой женщины по имени Джон Мильтон? Или с творениями фрейлейн Гёте, милой немецкой девушки? — насмешливо продолжал он. — Возможно, тебя наставляли на примерах из сочинений мадемуазель Вольтер или мисс Джонатан Свифт? Ха-ха-ха!

Он помолчал, глядя задумчиво поверх своих рук, и произнес, медленно и отчетливо:

— Женщина дала мне плод древа, и я съел. Ах! Вот оно! Вот оно, мой мальчик! Вот то дело, мой мальчик, для которого они подходят наилучшим образом, — и тут он внезапно повернулся к племяннику в сильном душевном волнении, его голос внезапно охрип и задрожал под напором эмоций. — Искусительница! Подательница запретного плода! Посланница дьявола! С начала времен по было их обязанностью — сводить с ума, отвращать душу мужчины от его самых высоких стремлений и вести к пороку, совращению и