Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

разрушению! Ползать и пресмыкаться, вторгаться в самые потаенные уголки сердца и мозга, проникнуть в самую сокровенную сердцевину его наиболее потаенной жизни как червь проедает дорогу в здоровом плоде — проделать все это с хитростью змеи, находчивостью лисы — именно для этого, мой мальчик, они и находится здесь! И они никогда не изменятся! — И, понизив голос до пророческого, зловещего шепота, Баском загадочно произнес: — Берегись! Берегись! Не дай себя обмануть!

В следующее мгновение он вернулся к своей спокойной рассудительной манере, и нехотя, словно бросая собаке кость, сказал:

— Твоя тетя, конечно, была женщина немалого ума — немалого для женщины. Конечно, ее ум уже не тот, что прежде. Я больше не разговариваю с нею, — сказал он безразлично. — Я не слушаю ее. Думаю, она говорила мне что-то о том, что ты придешь в воскресенье! Но я не помню. Нет, сэр, я не могу сказать вам, какие у нее были планы. У меня свои собственные интересы, у нее — свои. Конечно, у нее есть ее музыка… Да, сэр, у нее всегда остается ее музыка, — сказал он презрительно.

И глядя на свои руки, Баском забыл о ней.

Когда Баском был молод, он был полон безумия и страданий. Со временем он познал все муки, какие только испытывает любовник. Столь многое рассказала Луиза племяннику и столь многое Баском даже не потрудился отрицать. Так она быстро наклонялась к юноше и яростно и резко, как будто Баскома не было в комнате, шептала:

— О да, сейчас он ко мне довольно безразличен, но было время, говорю я тебе, было время, он сходил по мне с ума! Старый осел! — внезапно она с горечью и весьма неуместно хихикнула.

Затем снова наклонилась вперед, возвращаясь в былую задумчивую напряженность.

— Да, он сходил с ума, сходил с ума! О, он не сможет этого отрицать! — плакала она. — Он ни на минуту не мог отвести от меня глаза! Он впадал в бешенство, если другой мужчина всего лишь смотрел на меня!

— Совершенно верно, моя дорогая, совершенно верно, — отвечал дядя Баском без малейшей тени гнева или отрицания в голосе, внезапно изменив свое злобное настроение на мягкое и спокойное.

— О да, — повторил он, устремив невидящий взгляд поверх сложенных аркой ладоней, как делают обычно люди, погруженные в воспоминания. — Все это совершенно верно — каждое слово, и именно так, как она это сказала, — совершенно верно, я забыл об этом, но это верно, — он покачал своей головой из стороны в сторону, опустив полуприкрытые веками глаза, мягко, невнятно, нежно фыркая от смеха, покорно и безразлично.

Она говорила, что год или два после свадьбы он сходил с ума от бешеной, черной ревности. Ревность отравляла его дух подобно удушливому, несущему споры болезни облаку, она входила в его жилы черными шепотками отравы, кралась по сосудам вместе с кровью, изматывала злобой его сердце, просачивалась в извилины его мозга, и его мозг тоже был отравлен ненавистью, пропитан ядом, болен и безумен. Сам же он исхудал настолько, что фигура его стала напоминать скелет; ревность и страх, подобно падальщикам, терзали его внутренности; вся жизненная энергия, сила и ярость его жизни поглощены были ядовитым и всеобъемлющим пламенем. Но когда этот огонь почти уничтожил его здоровье, разрушил его карьеру, погубил рассудок, он оставил его так же внезапно, как охватил: его жизнь вернула себе старый, проверенный смысл — самовлюбленность. Ему наскучила его жена, он думал о ней равнодушно, он забыл ее.

И она, бедняжка, была словно кролик, завороженный, загипнотизированный взглядом свирепых желтых глаз тигра, припавшего к земле. Она не знала, прыгнет ли он, выпустит ли он когти, чтобы ударить ее, или безразлично уйдет прочь. Прежде она была ошеломлена и поражена жестокостью первоначальной страсти, иррациональным безумием его ревности; потом — смущена и сбита с толку, а в конце концов, озлоблена внезапным безразличием, которое вдруг наступило. Безразличие настолько безмерное, что частенько он на несколько дней забывал о ее существовании, и жил с ней в этом маленьком домике, как если бы вообще не подозревал о ее присутствии, бродил по дому, совершенно поглощенный своими мыслями, ругался, бормотал себе под нос, гремел дверцей печки, крошил для себе какие-то фантастические салаты из продуктов, что попадались под руку, и, если жена заговаривала с ним, отвечал раздраженно и с презрением:

— Что ты сказала? О чем ты говоришь? — И ковылял прочь, поглощенный собственными делами.

Иногда, словно он стал жертвой вселенского заговора, словно Бог отрекся от него и человек обманывал его, изменял ему, он в бешенстве катался по полу, и колотил ногами по стенам, и посылал проклятья забывчивым небесам.

Тем временем Луиза, поскольку дети покинули ее, проигрывала на патефоне музыку Вагнера, содержала их маленький дом в чистоте и училась поддерживать связную и оживленную беседу сама с собой или даже с кастрюлями и сковородками, ибо, когда она терла и чистила их, она могла разговаривать с ними. Уронив одну из них, Луиза ворчала на нее, поднимая с пола, шлепала по дну, приговаривая:

— Ты не должна так поступать, ты непослушная вещь!

И часто, когда Баском бродил по дому, ее монологи прерывались приступами смеха: она сгибалась пополам над своими кастрюлями, фыркая от смеха, и этот смех, слегка надтреснутый в своей верхней точке, был длинным, высоким «Ху-у-уп!». Затем она горько качала головой и снова уходила в себя, но над чем она смеялась, Луиза никогда не говорила.

Однажды вечером она прервала один из баскомских приступов хождения и бормотания, включив свой крошечный патефон и поставив пластинку «Полет валькирий» Вагнера, записанную Филадельфийским симфоническим оркестром. После того как первый паралич и удивление прошли, он в гневе ринулся к оскорбившему его механизму, который составил его бормотанию столь мелодичную, но мощную конкуренцию. Затем Баском внезапно остановился, заметив, что рядом с патефоном стоит Луиза, фыркающая от смеха и время от времени хитро поглядывающая на него, иногда срываясь на высокое, визгливое хихиканье. Баском также заметил, что в руке у нее большой нож для резки мяса. С громким криком он развернулся и побежал в свою комнату, запер дверь и стал громко кричать от ужаса:

— О, мама! Мама! Спаси меня!

Все это весьма позабавило Луизу. Она заводила эту пластинку снова и снова, фыркая высоким «ху-у-у-у-у!», и сгибалась пополам от смеха.

И вот теперь, когда юноша смотрел на старика, он ощущал единение с прошлым. Ему казалось: стоит тому только заговорить, и живое прошлое, голоса ушедших людей, боль, гордость, безумие и