Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

свободными и уверенными в себе, слова «немного освежить свой французский язык» давали им невероятно приятное ощущение того, что они действительно способны достичь «своего французского языка» всего за час-другой изысканно-легкого труда. И когда он говорил о пьесе как о «де Мюссе в очень хорошей форме», они лишь слегка кивнули, с легкими, понимающими улыбками, как если бы де Мюссе и его различные формы были для них хорошо знакомы.

Так какой же тогда эффект производил этот и другие подобные разговоры на этих молодых людей, страстно жаждущих славы в великом мире драматургического искусства? Прежде всего они давали им восхитительное ощущение причастности. Например они чувствовали себя приобщенными к среде знаменитых актеров, актрис и других известных людей, признавали себя знатоками всех мельчайших тонкостей того, что происходит в театре, казались себе много путешествовавшими, изысканными, искушенными и убедительными.

Когда профессор Хэтчер небрежно предположил, что они могут «освежить свой французский язык», прежде чем идти смотреть французскую пьесу, они ощутили себя космополитами, которые чувствуют себя дома во всех крупных городах мира. Правда, их французский язык «слегка покрылся ржавчиной», ведь прошло некоторое время с тех пор, как они последний раз были в Париже. Конечно, представитель Французской академии, несомненно, может обнаружить несколько небольших изъянов в их произношении, но все они могут быть исправлены путем легкой «полировки». «Tout s'arrange, hein?»[19] — как мы говорим на бульварах.

Опять же свою роль сыграли приятные и часто восхитительно веселые анекдоты профессора Хэтчера о знаменитых личностях, которых он знал и с которыми был на дружеской ноге. Эти анекдоты рассказывались небрежно, своевременно, в привязке к теме какой-либо дискуссии и никогда не были притянуты за уши или неестественны: «Последний раз, когда я был в Лондоне, мы с Пинеро завтракали в „Савойе“», или: «Я провел уикэнд с Генри Артуром Джонсом», или «Очень забавно, что вы об этом упомянули. Знаете, Барри говорил мне то же самое, когда мы виделись в последний раз», или «Кстати, если уж говорить об этом, у меня есть письмо от Джина О'Нила[20], в котором он пишет именно об этом. Возможно, вам будет интересно узнать, что именно он пишет по этому поводу». Все это, безусловно, веселило молодых людей — давало им ощущение восхитительной близости со всеми этими знаменитостями и волшебным миром искусства и театра, к которому они хотели бы приобщиться.

Это также давало им ощущение ложного преимущества среди «статуй и горгулий», как с некоторым оттенком пренебрежения они называли «коммерческих продюсеров» — Шубертов, Беласкосов и других им подобных. Таким образом, когда профессор Хэтчер рассказывал им, как в Бостоне ставил одну пьесу для русских актеров и получил телеграмму от еврейского продюсера в Нью-Йорке, который руководил труппой, и в телеграмме было написано: «Вы великолепны!» — студенты незамедлительно отреагировали на внезапное хихиканье профессора Хэтчера своим робким смехом.

Однажды он вернулся из Нью-Йорка с занятной историей о визите, который нанес известному режиссеру Давиду Беласко. И теперь в шутливой форме описывал, как его встретила босоногая, похожая на змею женщина, одетая в длинное платье из ткани, расписанной вручную, как он последовал за ней через семь готических покоев, мистически наполненных звоном и благовониями. Как, в конце концов, был препровожден к великому священнослужителю, который восседал в глубине комнаты, похожей на собор, под витражными окнами; как он всю дорогу следовал за змееподобной Сьюзи, которая низко склонилась в почтении, едва лишь приблизилась к этому небожителю, и сказала шелковым голосом: «Один человек хочет вас видеть, мэтр», и как тот отпустил ее смиренным тоном и жестом: «Поднимись, Роза, и оставь нас». Профессор Хэтчер рассказывал эту историю с таким юмором, которому невозможно было сопротивляться, и был вознагражден удивленными выкриками, взрывами смеха и, наконец, их изумленными, улыбающимися лицами, поднятыми бровями, и словами: «Просто невероятно! Это кажется невозможным!.. Волшебно!»

В конце концов, когда профессор Хэтчер рассказал им, как русская актриса использует свои руки, о ритме, темпе, о паузе и согласованности действий, об освещении, художественном оформлении, он познакомил их с языком, который они могли бы использовать, вызывая у слушателей ощущение авторитета и знаний, даже если на самом деле они были этих знаний лишены. Это был опасный и зачастую очень банальный язык, своего рода жаргон, который был введен в моду в то время. Казалось, этот жаргон был полностью совместим с другим профессиональным сленгом — уже из области науки психологии, как ее теперь называют. Этот язык переживал краткий миг обожания и торжествовал в разговорах о «комплексах», «навязчивых идеях», «вытеснениях», «подавлениях» и тому подобных предметах, коими мог развлекать общество любой пустоголовый дурачок, оказавшийся в центре внимания.

Хотя этот жаргон, в сущности, был достаточно безвреден, составлявшие его слова, отбарабаненные бойким языком невежественного мальчишки или глупой, болтливой девчонки, могли бы стать очень опасными, будучи всерьез повторены людьми, которые стремились к самой лучшей, редчайшей и высочайшей жизни на свете — к жизни, которая может быть заслужена только лишь мучительным трудом, и знаниями, и суровыми испытаниями, — к жизни художника.

И самой большой опасностью этого беззаботного и легкого жаргона искусства было то, что вместо истинных знаний, опыта тяжелой работы и жизни, полной страданий, они получили лишь оформление знании: язык, который звучит очень значимо, искусно и уверенно. И все же они еще ничего не знали, не имели никакого опыта и ни в чем не были уверены. Этот язык, вложенный в уста людей, лишенных таланта, сердечности души, цельности стремлений — фактически, лишенных всего, за исключением слабовольного страха перед потрясениями и страданиями реальной жизни, а также желания сбежать в чарующий и нереальный мир фантазии, — оправдывал их жалкое и низменное существование. Люди, в которых не было собственной силы создать что-либо достойное или красивое, люди, которые являлись истинными филистерами, врагами искусства и живой души художника, получили язык, которым можно с легкостью знающих говорить о том, о чем они не имеют ни малейшего понятия; болтать о декорациях, темпе, шагах и ритме, о «смело стилизованных условностях» и прекрасном «использовании рук» какой-либо актрисой. В итоге это не могло привести ни к чему, кроме фальши и тривиальности. Призраки страсти и фантомы сердечности, фальшивая видимость убежденности и веры возникали у людей, которые начисто были лишены страсти и сердечности, не были ни в чем убеждены, ни во что не верили, а лишь по-обезьяньи копировали манеры и артистизм.

— Я думаю, что вы должны пойти, — говорил один из них, — я действительно так думаю. Я думаю, что вас это заинтересует.

— Да, — отвечал второй