Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

— Да, сэр! — говорил он педантично, причмокивая, как жвачное животное, и обращаясь сразу ко всем. — Мы пойдем и сядем, как водится, и я сделаю должным образом заказ одному из официантов, — он снова причмокнул губами, произнося это слово с таким невероятным удовольствием, что у юноши рот сразу же наполнился слюной и нежные клычки голода и аппетита начали покусывать его внутренности. — Я скажу; «Вот мой племянник, молодой человек, который поступил в Гарвардский у-ни-вер-си-тет!» — тут Баском снова причмокнул с тем же самым одуряюще довольным видом. — Да, сэр! Я так скажу: «Вы выполните его заказ без промедления, без запинки и без вопросов, и как можно лучше!» — взвыл он, размахивая в воздухе своим огромным костлявым указательным пальцем. — Что же до меня, — резко заявил он, — то я не закажу ничего. Видит Бог, ничего! — сказал он с презрительным смехом. — Я не прикоснусь ни к чему, что он предложит. И ты не станешь мне заказывать ничего — я месяц не буду спать, если к чему-то там прикоснусь. Но ты, мой мальчик, — внезапно взвыл он, повернувшись к племяннику, — ты получишь все, что твоей душе будет угодно! Все, все, все! — Он развел длинными руками; затем закрыл глаза, топнул по полу и зафыркал от смеха.

Мистер Брилл слушал все это, и его огромная челюсть отвисла от изумления. Затем веско спросил:

— Так он получит все, да? И куда вы его поведете за этим?

— Куда, сэр? — раздраженно переспросил Баском. — Так я же уже рассказал — мы идем в скромное, но великолепное заведение в подвале этого самого здания!

— Преподобный, — запротестовал Брилл, — вы же не поведете вашего племянника туда? Я думал, вы собираетесь поесть!

— Именно так, — с ядовитым сарказмом сказал Баском, — именно с этой целью. Не думаю, чтобы кто-то ходил туда бриться.

— Ну, — сказал Брилл, — если вы пойдете туда, вас там побреют, это точно. Не только побреют, но и семь шкур спустят. Но еды вы там не получите. — И он откинулся в кресле, рокоча от смеха.

— Не обращай внимания! — сказал Баском племяннику тоном резкого отвращения. — Я давно знаю, что этот низкий и пошлый ум пытается все выставить на смех, даже самое святое. Уверяю тебя, мальчик мой, это во всех отношениях прекрасное место. Неужто вы думаете, — с яростью в голосе обратился он к Бриллу и ко всем остальным, — неужто вы думаете, что я хоть на миг подумал позвать его туда, если бы было не так? Неужто вы думаете, что я хотя бы на мгновение подумал повести моего собственного племянника, сына моей сестры, в место, в котором я не был бы полностью уверен? Никогда в жизни! — взревел он. — Никогда в жизни!

И они ушли, сопровождаемые раскатистым хохотом Брилла и напутствием, брошенным в спину молодому человеку:

— Не бойся, сынок! Когда покончишь с жарким из тараканов, возвращайся, и я возьму тебя на ланч с собой!

Хотя Брилл с удовольствием дразнил своего партнера и подшучивал над ним, в глубине его сердца жило чувство глубокого смирения, искреннего уважения и восхищения им: он уважал ум дядюшки Баскома, он был тайне глубоко впечатлен тем фактом, что старик являлся священником евангелистской церкви и проповедовал во многих храмах.

Более того, в этом уважении и благоговении, которые Брилл испытывал перед проявлениями высшего образования Баскома, в горячности, которую он выкачивал, хвастаясь перед посетителями образованностью своего партнера, как это часто бывало, была гордость, глубоко трогательная и отцовская: словно бы Баском был его сыном, и при каждой возможности он старался продемонстрировать его таланты миру. И именно это на самом деле он и хотел сделать. К великой досаде Баскома, Брилл постоянно говорил о его эрудиции с чужаками, которые в первый раз приходили в контору, и постоянно вставлял его выступать перед ними: «Скажите им пару красивых слов, преподобный». И даже когда старик отвечал ему, как это часто бывало, презрением, гневом и издевательствами, Брилл был полностью удовлетворен, если дядюшка Баском использовал при этом пару своих «красивых словечек». Таким образом, однажды, когда один из друзей его юности, человек из Нью-Хемшпира, которого он тридцать пять лет не видел, пришел возобновить знакомство, Брилл, описывая достижения своего партнера, сказал с видом торжественной уверенности:

— Да, черт побери, Джим! Мне бы надо позвать профессора из колледжа, чтобы понять половину того, что говорит преподобный! Ни один обычный сукин сын не способен его понять! Видит Бог, не вру! — торжественно поклялся он, поскольку Джим посмотрел на него недоверчиво. — Преподобный знает такие слова, которых простой человек в жизни не слышал. Каких и в словаре-то нет! Да, сэр! И он еще их употребляет все время! — с триумфом завершил он.

— Что же это, сэр? — ответил Баском презрительно-раздраженно. — О чем это вы? Человек, которого вы описываете, был бы чудовищем, мерзким извращением законов природы! Человек, столь мудрый, что никто его не понимает, такой образованный, что не может общаться со своими сородичами, такой эрудированный, что ведет бессловесную и тупую жизнь животного или дикаря! — Тут дядюшка Баском крепко зажмурился и рассмеялся в нос: — Ффф! Ффф! Ффф! Ффф! Ффф! Вы законченный дурак! — хмыкнул он. — Я давно знал, что глубина вашего невежества неизмерима, но я не ожидал, что она равна — нет, даже глубже, — взвыл он, — вашей глупости!

— Ну, вот! — возбужденно обратился Брилл к своему гостю. — Что я говорил? Вот они, эти словечки! Неизмерима! Черт, только преподобный знает, что значит это словечко, ты его и в словаре не найдешь!

— В словаре не найдешь! — взревел Баском. — Боже Всемогущий, снизойди и дай этому ослу человеческую речь, как некогда даровал Ты ее валаамовой ослице!

Как-то раз Брилл сидел за столом, обсуждая с клиентом те сокровенные, осторожные и доверительные шаги, которые знаменуют заключение сделки по недвижимости. В том случае вероятный покупатель был итальянцем: он неуклюже и нервно сидел в кресле рядом со столом Брилла, пока здоровяк всем весом тяжело и убедительно наваливался на стол, подавшись к нему. Порой голос итальянца, угрюмый, осторожный, критический, перебивал тягучую и льстивую монотонную речь Брилла. Итальянец сидел напряженно, его толстое неуклюжее тело, было неловко затянуто в хороший костюм из черной тяжелой ткани, его толстые, волосатые руки с широкими ногтями нервно накрывали колени, его черные глазки подозрительно поблескивали под сросшимися бровями. Наконец, нервно поерзав, он нерешительно потер лапищи о колени и с улыбкой, выражающей смесь подобострастия и недоверия, спросил:

— И сколько ж вы хотите, а?

— Сколько