Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

и отпирать дверь в тонкой перегородке из лакированного дерева и стекла в другом ее конце. Его офис представлял собой узкую выгородку, отрезанную от большей комнаты, и в ней едва хватало места для одного большого грязного окна, древнего ветхого стола и вращающегося кресла, очень маленького, потрепанного жизнью сейфа, заваленного пачками пожелтевших газет, и маленького книжного шкафчика со стеклянными дверцами и двумя полками с несколькими потрепанными томами. При ближайшем рассмотрении эти книги оказывались несколькими лохматыми и пахнущими плесенью юридическими книгами в громоздких переплетах телячьей кожи — одна по контрактам, вторая по недвижимости, третья по праву собственности, двухтомное издание стихов Мэтью Арнольда, с загнутыми углами и захватанное; экземпляр Sartor Resartus[15], тоже весьма зачитанный; том эссе Ральфа Уолдо Эмерсона; «Илиада» на греческом с короткими пожелтевшими заметками на полях; том «Всемирного альманаха», устаревший на несколько лет; и очень потрепанный экземпляр Библии, сильно зачитанный и исписанный мелким, старательным и педантичным почерком Баскома.

Если старик немного опаздывал, как порой случалось, он мог обнаружить, что его коллеги уже на месте. Мисс Мюриэл Брилл, машинистка и старшая дочь мистера Джона Т. Брилла, сидела на своем месте за машинкой, скрестив массивные ноги и нагнувшись, чтобы расстегнуть металлические застежки на толстых галошах, которые она носила зимой. Правда, бывали и другие времена года, когда мисс Брилл не носила галош, но наша память так крепко и цепко связывает определенных людей с определенными жестами, которые, часто по непостижимой причине, кажутся характерными для них, так что любой частый посетитель офиса в это время дня, несомненно, запомнил бы мисс Брилл как особу, вечно расстегивающую галоши. Но вероятной причиной этого является то, что некоторые люди неизбежно ассоциируются с каким-то временем года, и временем года этой девушки была зима — не метель и завывающий ветер или слепой пронзительный полет снега, но серая, мрачная, сырая, тяжелая, безжалостная зима: бесконечная череда серых дней и серой монотонности. В ней не было ни искры цвета, ее тело было каким-то массивным и тяжелым, ее лицо — белым и тупым, с массивными чертами, и, вместо того чтобы сужаться книзу, оно сужалось кверху: узкий верх и тяжелый низ, и даже ее речь, слова, что она произносила, казалось, выбирались автоматически и запоминались своей банальностью. Всегда вспоминалось, как она говорила, когда кто-то входил:

— Привет! Вы редко стали заходить! Вы ведь давно не бывали у нас, верно? Я уж недавно подумала: что-то вы давно у нас не были… Я уже даже начала думать, что вы нас совсем забыли… Ну, как ваши дела? Вижу, вы не изменились… Я? О, не могу пожаловаться… Много дел? И не говорите! Как-то справляюсь… Кого вы ищете? Папу? Он — там… Конечно! Заходите!

Такова была мисс Брилл, и, когда она наклонялась снять галоши, тут же обычно был и мистер Сэмюэл Фридмен, потиравший маленькие сухие ручки или растиравший ладонью одной руки другую, чтобы кровь лучше циркулировала. Это был маленький моложавый человек, бледный, какой-то недокормленный маленький еврей с острым личиком хорька: он тоже был «наполнителем» той толпы, что течет по мостовой и по подземным переходам — разум не способен их запомнить или запечатлеть подробности их внешнего вида, но это народ земли, они создают жизнь. У мистера Фридмена не было ни богатства, ни яркости, ни юмора, которыми так щедро наделены некоторые представители его нации; череда серых дней, мрачной погоды словно бы вошла в его душу, как наполняет она души представителей многих здешних народов — ирландцев, более древних жителей Новой Англии, даже евреев, — и придает им общие черты, а именно: напускную важность, однообразие, осторожность, скаредность и мрачность. Мистер Фридмен тоже носил галоши, одежда его была опрятной, неяркой, немного поношенной и лоснящейся, от него исходил запах сырости и нагретой резины, когда он потирал сухие ручки, говоря:

— Черт! Как мне не хотелось нынче угром покидать нагретую постельку! Когда я встал, я сказал: «Черт возьми!» Моя жена говорит: «В чем дело?» Я говорю: «Черт! Ты вот на минутку сюда выйди, и поймешь, в чем дело!» Она говорит: «Холодно?» — «Холодно! Рехнуться как холодно!» — говорю я. Черт! Мороз прямо хоть топором руби: вода в кувшине замерзла; а она меня еще спрашивает, холодно ли! «Холодно, — говорю. — Повеселее ничего не спросишь?» — говорю. Ох, как же я люблю мою постельку! Черт! Я все думаю о том типе в Брэйнтри, к которому мне сегодня надо зайти, и чем больше я о нем думаю, тем меньше он мне нравится! Я думал, у меня ноги в ледышки превратятся прежде, чем начнется веселье! Черт! «Надеюсь, автобусы еще ходят, — говорю. — Если мне придется вытаивать из снега эту штуку, — говорю, — то я лучше выйду». Черт! Но проблем не было: она завелась сразу же, и как эта хрень работает — это никого не касается.

Этот монолог мисс Брилл слушала вполуха, лишь чтобы вставлять порой простое: «У». Она часто издавала этот звук, он должен был обозначать примерно то же, что и «угу», но был более уклончивым, чем «да». Он должен был подбадривать говорящего, говорить ему, что его слушают и понимают, но он не обязывал слушателя высказывать какое-либо мнение или даже по-настоящему соглашаться.

Третьим членом штата этой конторы, который скорее всего уже был на месте к этому времени, был некий джентльмен по имени Стэнли П. Уорд. Это был опрятный среднестатистический человек лет пятидесяти; полный, с нежной розовой кожей, как у господ на картинах Ван Дейка, с милым уютным круглым брюшком, удобно заправленным в отутюженные и вычищенные одежды, всегда столь опрятно на нем сидевшие. Он был несколько щеголеват, и сразу было видно, что в душе он чрезвычайно доволен собой. Держался мистер Уорд очень элегантно, ходил короткими быстрыми шажками, и из-за своего опрятного маленького брюшка при ходьбе он напоминал зобатого голубя. Обычно он бывал в спокойном, но превосходном состоянии духа, часто смеялся, и в уголках его рта почти всегда таилась улыбка, вернее легкое удивление. От этой улыбки и смеха некоторые чувствовали себя не в своей тарелке: в них была какая-то нарочитая фальшь, словно его настоящие мысли и чувства не были предназначены для остальных. Действительно, казалось, что он открыл какую-то важную и тайную силу, обрел какое-то высшее знание и мудрость, которой было лишено остальное человечество, словно он был «избран», и это впечатление было верно, ибо мистер Стэнли Уорд был последователем учения «Христианская наука», столпом довольно большой церкви, поскольку мистер Уорд, облаченный в модные полосатые брюки,