Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

— Нет, сэр! Вы не заманите меня в эти вонючие рестораны. Никогда не знаешь, что тебе подадут: если бы вы только видели эти грязные, мерзкие, вонючие кухни, где вам готовят еду, вы быстро потеряли бы аппетит.

Его скупость оправдывалась пищевым неврозом: он заявлял, что в молодости «испортил себе пищеварение, обедая в ресторанах», он рисовал отвратительные картины грязи в таких заведениях, презрительно хмыкал в нос, заявляя: «Вы, видать, считаете, что еда станет вкуснее, если какой-нибудь грязный, мерзкий, вонючий негр повозит в ней своими руками (тьфу! тьфу! тьфу-тьфу-тьфу!)», — здесь он кривился и презрительно фыркал; он яростно обличал «дорогую еду», заявляя, что она «унесла больше жизней, чем все войны и армии в мире с начала времен».

С возрастом он все больше убеждался в здоровой чистоте сыроедства и готовил себе дома отвратительную смесь из резаной моркови, лука, репы, даже картошки, которую пожирал за столом, облизывая губы с видом крайнего наслаждения, и заявлял жене: «Можешь убивать себя своими бифштексами, устрицами и индейкой: меня ты это есть не заставишь. Нет! Никогда в жизни! Я слишком забочусь о своем желудке!» Но в данном случае это «себя» носило скорее общий, чем конкретный характер, поскольку если срок жизни этой леди зависел от ее воздержания от «бифштексов, устриц и индейки», то ей было суждено жить вечно.

Опять же, относительно манеры одеваться, когда надо ныло прикрыть свои кости и мясо от ледяных когтей бостонской зимы, он насмешливо возглашал: «Пальто? Да никогда в жизни! Я два цента не дам за все пальто в мире! Они только микробов собирают да награждают тебя простудой и пневмонией. Я за тридцать лет ни единого пальто не сносил, и никогда не имел ничего похожего — даже намека на простуду!» Это было не слишком верное заявление, поскольку он всегда горько плакался, как минимум два-три раза за зиму, что такого мерзкого, ненадежного, проклятого климата, как в Бостоне, он в жизни не видел.

Точно так же по вопросу о прачечной он презрительно заявлял, что никогда не отдаст своих рубашек и воротничков, «чтобы какой-нибудь грязный китаёза плевал и харкал на них — да!», он глумился, когда его кипящее воображение рисовало ему новую гадость касательно предполагаемой грязи — «да! и гладить плевок утюгом! Так что вы ходите в плевках старого китаёзы!» Тьфу-тьфу-тьфу-тьфу! Тут он кривился, поджимал жесткую губу и нарочито смеялся в нос удовлетворенно и триумфально.

Таков был старик, который сейчас, когда племянник спешил к нему, стоял в своем пыльном маленьком кабинете, держась костлявыми грубыми руками за поясницу.

Несмотря на подробное описание маршрута, юноша без особого труда нашел дядину контору. Он вошел, и через мгновение его руку энергично стиснула лапища дяди, и его громогласное приветствие — глас пророка, нисходящий с горних высей, — обрушился на Юджина сразу же, как и восемь лет назад.

— О, привет, привет, привет… Как ты, как ты, как ты? Надо же! — дядя резко повернулся и высоким громогласным голосом обратился к нескольким присутствующим, которые с любопытством взирали на юношу. — Познакомьтесь с младшим сыном моей сестры, моим племянником мистером Юджином Гантом… И да! — снова рявкнул он, но уже отстраненно, странно доверительным и намекающим тоном. — Разве по его виду скажешь, что он Пентленд? Вы видите фамильное сходство?

Он причмокнул жесткими губами с довольным видом, и вдруг раскинул свои тощие руки и уронил их с видом экстатического ликования, прищурил острые глазки, скривил губы в забавной гротескной гримасе и возбужденно притопнул длинной тощей ногой. Он засопел в приступе своего странного натужного смеха, исступленно взвывая:

— О да! Это же очевидно! Он Пентленд вне всякого сомнения! О, конечно, конечно, конечно, конечно!

Он принялся хмыкать, топать, выть и пинать все, что подворачивалось под ноги, пока этот странный приступ веселья не утих. Затем, уже спокойнее, он представил племянника своим товарищам по бизнесу.

Так юноша впервые встретился с людьми из конторы своего дяди — с конторой и людьми, которые много последующих лет в ходе сотен визитов стали частью ткани его жизни — столь навязчиво-реальными, столь странно знакомыми, что в последующие годы он не смог забыть никого из них, помнил все, как было.

Контора, которую он в тот день увидел впервые, состояла из двух комнат — одной передней и одной задней, в форме буквы «Г», и находилась в углу здания, так что можно было видеть два выступающих крыла и освещенные этажи других контор, в которых «актеры» десятка «антреприз» печатали под диктовку, щелкали клавишами пишущих машинок, расхаживали с важным видом взад-вперед, разговаривали по телефону или, что они делали с замечательной частотой, сидели, заложив руки за голову, положив ноги на ближайший прочно стоящий предмет, и долго сонно и нежно взирали на потолок.

Сквозь широкие и, как правило, грязные стекла окон и переднем кабинете конторы были видны Фанел-холл и великолепная и ликующая деятельность рынка.

Эта грязная контора была просто некрасивым дубликатом миллионов таких же контор по всей стране и, по меткой фразе бедекера, «мало чем привлекательны для туриста»: несколько стульев, два исцарапанных бюро, столик машинистки, помятый сейф с грудой захватанных бухгалтерских книг на нем, набор зеленых папок с подшивками документов, огромная зеленая грязная банка, всегда наполовину наполненная ржавой жидкостью, которую никто не пил, и две плевательницы, поставленные там потому, что Брилл много жевал и плевался во всех направлениях — все это, кроме плакатов, на каждом из которых было по несколько фотографий домов с ценами внизу — 8 комнат, Дорчестер, 6500 долларов; 5 комнат и гараж, Мелроуз, 1500, и т. д., — составляло обстановку комнаты; вторая же комната отличалась лишь расположением предметов.

Такова была сцена, на которой старик и его племянник встретились после восьми лет разлуки.

X

Юноша тонул в глубочайшем на свете море. Он был как бомбардируемый атом, не знающий никакой защиты в этом грохочущем мире. Щит привычной, легкой, бездумной жизни, питавшейся удовольствиями эти четыре прошедших года, крошился, как подсохшая грязь. Он был ничем, никем — в нем не осталось духа отваги; он сознавал свое глубочайшее невежество — начало мудрости, как говорил Сократ. Он потерялся.

Он хотел сыграть роль в этой пьесе — он просто не представлял, сколько актеров вовлечены в эту игру. И как у большинства людей, которые держат одиночество в объятиях, как возлюбленную, периодическая необходимость компании, всегда ненавязчивой и верной, которую можно призывать и отпускать по желанию, пронзала его как меч.

Занятия в классе начинающих драматургов,