Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

Т. Брилл лучше других понимал Баскома и уважал его. Мистер Брилл был крупным созданием с простыми желаниями и страстями: река кощунства извергалась из его уст непрерывным потоком, подобным Миссисипи, он больше не мог говорить без брани, как кит не может плавать в лягушатнике — он ругался на всё, на всех, с каждым дыханием, мимоходом и бессознательно, и все же когда он обращал свою брань на Баскома, она никогда не была направленной на него лично и несла в себе оттенок уважения.

Таким образом, он говорил с дядей Васкомом примерно в следующей манере:

— Черт подери, Пентленд, вы когда-нибудь напишете хоть заголовок для того дела по Мейдену? Тот тип звонит каждый день и спрашивает.

— Какой тип? — педантично вопрошал Баском. — Тот человек из Кембриджа?

— Нет, — говорил мистер Брилл. — Не тот, а другой сукин сын, тот тип из Дорчестера. И как я ему что-либо могу сказать, если у дела даже заголовка ни хрена нет?

Хотя его речь была грубой и типичной для него, она всегда была мило приправлена этим самым «ничего личного» относительно Васкома — сознательно до полного различия между «этот чертов сукин сын» и «ты, черт тебя дери». Со всеми остальными коллегами мистер Брилл не деликатничал.

Брилл физически был человеком громадным: шесть футов три дюйма ростом и весом около трехсот фунтов. Он был абсолютно лыс, с атласно-блестящей розовой макушкой, которая, как яйцо, торчала над красной луной его лица с мощными брыластыми челюстями. И в тяжелом, степенном и мощном его голосе всегда таилось клокотание восторженной, раблезианской грубости: она настолько откровенно была частью структуры его жизни, его единственным и естественным средством выражения, что нельзя было винить его. Эпитеты его были немногочисленными и повторяющимися, но этим грешил и Гомер, и, как Гомер, он не видел причины менять то, что уже использовал и нашел годным.

Это был человек и беспутный, и невинный. Как и Баском, он, по сравнению с остальными людьми, принадлежал к более раннему, яркому и величественному периоду развития Земли, и, возможно, поэтому между ними двумя было больше настоящего сходства и взаимопонимания, чем со всеми остальными членами конторы, Эти остальные — Фридмен, его дочь Мюриэл, и Уорд — были просто одни из миллиардов жителей Земли. Из этих несметных толп, что, бесконечно размножаясь, заполняют улицы жизни своим серым бесцветным потоком. Но Брилл и Баском были из тех, каких один на тысячу, на миллион: если кто видел их в толпе, он непременно будет искать таких, как они; если кто говорил с ними, тот уже не забудет их никогда.

В наши дни редко найдешь человека, который выражается с такой полной и избыточной определенностью, как Брилл, — совершенно без сомнений и смущения. Да, его жизнь проявлялась в основном в трех аспектах — кощунстве, в громоподобном раскатистом хохоте и в пуканье, взрывном комментарии к собственному существованию, которое обычно завершало и подытоживало его остальные средства самовыражения.

Хотя остальные люди в его конторе искренне смеялись при этом головокружительном шедевре обеденного красноречия, для дядюшки Баскома это порой было чересчур. Когда такое случалось, он либо покидал контору немедленно или яростно ковылял в свой закуток, полный двадцатилетней пыли, хлопая за собою дверью так, что тонкая перегородка дрожала, а затем останавливался на мгновение, поджав губы и гримасничая с невероятной скоростью и качая костистой головой из стороны в сторону, пока, наконец, не разражался горячим шепотом отвращения и боли:

— О, стыд, стыд, стыд! Каждым жестом! Каждым действием! Он показывает себя хамом и пошляком! Можно ли представить, — тут его голос спускался еще ниже по шкале отвращения — до горячего шепота, — можно ли представить хоть на миг, что человек такого происхождения и социального статуса публично портил воздух? И перед своей дочерью! О, стыд, стыд, стыд, стыд!

И в тишине дядюшка Баском стоял, качая головой, удрученный, демонстрируя отвращение, пока вдруг не раздавался рвущий звук, которым Брилл давал свой едкий ответ всему миру, и раскат его гортанного хохота. Позже, если Баскому надо было проконсультироваться с ним по какому-нибудь делу, он резко распахивал дверь, заходил в кабинет Брилла, упирал руки в бока и со все еще запечатленным на лице отвращением говорил:

— Ну, сэр… Если вы покончили с вашими утренними обрядами, — тут его голос переходил в едкое рычание, — мы могли бы заняться кое-какими нашими нынешними делами.

— Да ладно, преподобный! — рокотал Брилл. — Вы ж еще ничего не слышали! — И снова из его груди вырывался раскатистый хриплый хохот, от которого сотрясались стекла, когда он всем своим грузным телом откидывался назад, совершенно забывая о своем вращающемся кресле.

Он явно любил поддразнивать старика и никогда не упускал такой возможности: к примеру, если кто-то давал дядюшке Баскому сигару, Брилл восклицал с видом невинного изумления:

— Что это, преподобный, вы что, собираетесь это закурить?

— Еще бы, — ядовито отвечал Баском. — Она ведь для этого и предназначена, не так ли?

— Да, — отвечал Брилл, — но вы же знаете, как их делают? Я не думал, что вы прикоснетесь к ней после того, как ее всю облапал какой-нибудь грязный старый испанец — да! И наплевал еще, они же всегда так делают!

— А! — презрительно рычал Баском. — Вы не знаете, о чем говорите! Нет ничего чище хорошего табака! Самое прекрасное и здоровое растение на свете! Тут и говорить нечего!

— Ну, — говорил Брилл, — кое-что я узнал. Мы всю жизнь учимся, преподобный. Вы научили меня кое-чему важному: когда задаром, тогда он чистый, но если же приходится платить, табак воняет, как адская сера! — Он глубоко задумался на мгновение, и в его глотке снова заклокотало: — И, видит Бог, — закончил он, — это касается не только табака. Не только!

Однажды утром, когда его племянник находился в конторе, Баском громогласно прочистил горло, прокашлялся и вдруг сказал ему:

— Теперь, Юджин, мальчик мой, ты сегодня идешь со мной на ланч. И не спорь!

Это была ошеломляющая новость, поскольку он никогда не приглашал юношу разделить с ним ланч, когда тот приходил к нему в контору, хотя Юджин много раз обедал у него дома.

— Да, сэр! — сказал Баском с видом убежденным и довольным. — Я все обдумал. В подвале этого здания есть замечательное заведение — маленькое, конечно, но чистенькое и высшего разряда! Его держит один ирландец, которого я много лет знаю. Лучший народ на земле, тут и сомнения нет!

Это был поразительный и исключительный случай; юноша знал, как нечасто дядя ходит в ресторан. Приняв решение, дядюшка Баском тут же вышел во внешнюю