Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

ж мы хотим? — вульгарно повторил Брилл, и смех заклокотал у него в глотке. — А сколько ж у вас есть? Вы же знаете, что мы заберем у вас всё! Сколько у вас есть, столько и хотим! — И он откинулся в кресле, рокоча от хохота. — Боже ж ты мой, преподобный, — прогудел он, когда вошел дядюшка Баском, — разве ж я не прав? Нам надо столько, сколько у него есть! Черт побери! Нам надо сделать это нашим дивайсом. Я думаю, что надо его печатать на бланках наших писем. Что скажешь, преподобный?

— Что? — рассеянно спросил дядюшка Баском, готовясь войти в свой кабинет.

— Я говорю, что надо сделать это нашим дивайсом.

— Чем? — презрительно отозвался дядюшка Баском и замолчал, будто не понял.

— Нашим дивайсом, — сказал Брилл.

— Не дивайсом! — насмешливо взвизгнул дядюшка Баском. — Не дивайсом, — презрительно сказал он. — Ни один образованный человек не скажет дивайс. Дивайс — неправильно! — взвыл он, наконец. — Только невежда скажет дивайс! Нет! — выдал он окончательно и беспрекословно. — Это не так произносится! Это аб-со-лют-но и ка-те-го-ри-чес-ки не так!

— Ладно-ладно, преподобный, — уступил Брилл. — Вы профессор. Так какое слово правильное?

— Девиз, — прорычал дядюшка Баском. — Конечно! Это любому дураку известно!

— Черт, — возразил обиженно Брилл. — Но я ведь так и сказал?

— Не-е-ет! — насмешливо протянул дядюшка Баском. — Не-е-ет! Ни в коем разе, ни в коем разе, ни в коем разе! Вы сказали: дивайс. Но это не дивайс. Д-е-в-и-з. Д-е-в-и-з, вот как это говорится! — заметил он решительно и ядовито.

— Как-как это произносится? — сказал мистер Брилл.

— Девиз! — взвыл дядюшка Баском. — Это всегда произносилось девиз! И будет произноситься девиз! Ныне, присно и во веки веков, аминь! — хрипло взвыл он в своей манере религиозного фанатика. Затем, страшно довольный своим умом, он закрыл глаза, топнул по полу, хрюкая и фыркая от смеха в нос.

— Ладно, — сказал Брилл, — дело не в том, сколько мы хотим, а сколько у вас есть! Вот так мы действуем!

И именно так — без утайки, без притворства, без обмана Брилл и вел дела. Он хотел все, что положено и плюс всё, что мог получить. И эта жадность, эта грубая и неприкрытая ненасытность не смущала собеседника, привлекала людей к нему, наполняя их непоколебимой верой в его целостность, в честность его бизнеса. Возможно, причиной этому было то, что скрытность просто не была ему свойственна: он раскрывал свои намерения миру руганью и хохотом, и мир, увидев и взвесив все, уходил с уверенностью того итальянца в том, что этот Брилл — «отличный мужик!». Даже Баском, который так часто обрушивался на своего коллегу с оружием презрения, насмешки и издевательства, испытывал к нему странное уважение, едкую потаенную привязанность: часто, когда старик бывал с племянником наедине, он вспоминал что-нибудь, сказанное Бриллом, и его подвижные черты внезапно сводило знакомой гримасой, и он выдавливал свой странный смех с нарочитым и болезненным усилием через свой огромный нос, и его губы обнажали огромные зубы.

— Пф! Пф! Пф! Пф! Пф! Конечно, — задумчиво гнусавил он, глядя поверх сведенных вместе кончиков громадных костлявых пальцев, — конечно, он просто жалкий невежда! Не думаю, нет, сэр, я правда не думаю, чтобы Брилл ходил в школу хотя бы шесть месяцев за всю свою жизнь! Подумать только!

Баском вдруг замолкал, резко оборачивался со своей странной застывшей усмешкой к юноше и впивался в его лицо острым стариковским взглядом: в этой внезапной и резкой перемене, этом выходе из собственных тайн и личного мира, в котором прятались его мысли и чувства, и который казался таким далеким от реального мира, было нечто впечатляющее и приводящее в замешательство. Его глаза были серыми, острыми и старыми, и опущение одного верхнего века, хотя и не мешало ему видеть, придавало порой его лицу оттенок, злобного, черного юмора.

— Ха! — здесь его голос падал до нарочито заговорщического шепота. (Пф! Пф! Пф! Пф! Пф!). Подумать только — человек, который… О, подлость! Подлость! Подлость! Мальчик мой! — шептал его дядя, прикрыв глаза и трепетном экстазе, словно вспоминал нечто слишком непристойное, чтобы повторять. — Ты можешь представить, даже вообразить, чтобы он обладал хоть атомом, хоть крупицей тонкости и воспитания! Да, сэр! — решительно говорил он. — Полагаю, в этом нет сомнений! Он начинал с самых низов, из нищеты и унижения! Это вовсе не для того, чтобы дискредитировать его! — торопливо добавлял дядюшка Баском, словно ему приходило в голову, что его слова могут носить оттенок снобизма. — О, нет, вовсе нет! — пел он, взмахивая длинной рукой, словно разгонял клубы дыма. — Некоторые наши лучшие люди — некоторые лидеры нации — вышли из таких же низов. Несомненно! Несомненно! Тут и говорить нечего! — тут он снова резко поворачивался к юноше, сверля его коварным мудрым глазом. — Разве Линкольн был аристократом? Отпрыском богатых родителей? Разве он родился в рубашке? Разве наш собственный бывший губернатор, нынешний вице-президент Соединенных Штатов, родился в роскоши? Да ни разу! — восклицал дядюшка Баском. — Он из скромной и бережливой фермерской вермонтской семьи, он никогда ни на йоту не отклонялся от своего раннего воспитания, он и сейчас остается прежним — одним из самых простых людей! Лучшие люди на свете, несомненно!

Он снова глубоко задумывался, устремляя застывший взгляд поверх кончиков сложенных огромных ладоней, и юноша снова заметил, как это часто бывало, великое достоинство его головы в момент задумчивости — высоколобой, одинокой, костистой, обтянутой кожей; головы, которая не только своей задумчивостью, абрисом, глубокой и одинокой горячностью потрясающе напоминала голову Эмерсона[17], в такие времена она казалась столь величественной, каких Юджин в жизни не встречал, и в ее форме читалась вся история одиночества этого человека, его достоинство, величие и отчаяние.

— Да, сэр! — восклицал через мгновение Баском. — Конечно, он вульгарный тип, и иногда говорит такое… О, пошлость! Пошлость! Пошлость! — восклицал Баском, закрывая глаза и смеясь. — О, пошлость! Какая пошлость!.. Но… (Пф! Пф! Пф!) Нельзя не смеяться над ним, поскольку порой он… О, я много мог бы порассказать тебе, мой мальчик!.. О, пошлость! Пошлость! — восклицал он, тряся опущенной головой, словно впадая в экстаз. — Какая грубость! Какая ма-тер-щи-на!

XII

Теперь Юджин принадлежал к прославленному курсу профессора Хэтчера по драматургии, и, хотя это произошло практически случайно и под конец он обнаружил, что это не то, к чему стремится его душа, и драматургия не лежит в сфере его интересов, она стала тем фундаментом, тем якорем, на котором держалась его жизнь, тем руководящим принципом его судьбы, основанием и самодостаточной причиной для пребывания в этом городе.