Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

крови и мятых соломенных шляпах с трудом тащились по лежащим внизу улицам с огромным грузом филе, вырезки или ребер, и в «холодильных» магазинах с опилочными полами говядина висела на крюках ровными замороженными рядами.

Справа и слева, огибая центральный рынок, ряды старых зданий тянулись в сторону гавани к запаху кораблей: это была насыпная часть гавани; в прежние времена суда стояли на якоре там, где сейчас были эти мостовые, пакгаузы тоже были старыми — заплесневелыми, зрелыми, черными и пахли «семидесятыми», они выглядели как викторианские гравюры, пропитались древними гроссбухами, канцеляриями, богатыми надменными торговцами и учтивыми разговорами ушедшей эпохи.

Днем этот район был единой запутанной паутиной хаоса: вереницы глубоких повозок, могучих пятнистых лошадей, ругающихся возниц, погрузки, разгрузки, приказы, крики, беготня — миллионы сложных переплетений жизни и бизнеса.

Но если бы кто-то пришел сюда вечером, после того как вся дневная работа была уже переделана, пришел бы в один из тех мягких весенних вечеров, что знала Новая Англия; если бы кто-то пришел сюда как многие одинокие юнцы приходили в прошлом, как этот юноша из необъятной внутренней части Америки, тоскующий по дому мальчик с Юга, из волшебных холмов старой Катобы, он снова мог быть пронзен горьким экстазом юности; экстазом, который разрывает его на части криком, для которого не существует языка; экстазом гордым, одиноким и ликующим; экстазом яростным от радости; моментом осознания того, что неуловимого нельзя коснуться, несхватываемое не может быть схвачено, величественный и прекрасный миг ушел навсегда со всеми его обещаниями и миллионом предвкушений, миг, который он желал наделить живой субстанцией красоты. Он хотел облечь этот миг плотью, бедрами, грудью и животом фантастической возлюбленной, он желал быть великим, славным и победоносным, перегнать эфир этого экстаза в ликер и вечно пить сильнейший восторг, но в сердце всего этого было горькое знание смерти — смерти мига, смерти дня, смерти еще одной редкой весны.

Возможно, то, что действительно делает Новую Англию удивительной, это именно ощущение радости и наитие волшебного разрешения от бремени раздумий, что витают в воздухе в один из этих дней. Возможно, ответ прост. Возможно, это просто мягкая и внезапная весна с ее дротиками и приступами мимолетного счастья подобна присутствию фей, в которых верят едва ли наполовину; мелодия этой весны звучит чем-то потерянным и волшебным, наполовину пригрезившимся, наполовину услышанным, казавшимся чудесным после мрачной, замороженной цепкой зимы: красивого ужасного запустения, атаки мороза и льда на живую плоть, которая сопротивлялась до конца, как сопротивляются граду ударов жестокого соперника. Так что ядовитая, немногословная речь, скупые жесты, атмосфера замкнутости и подозрений, тонкие губы, красные заостренные носы, бесчувственные любопытные глаза этих людей были лишь действиями тех, кто, пытаясь защититься от природы, решительно защищался от всего мира.

В любом случае то, что испытывал юноша, что пришел сюда в конце дня, было не завершением, усталостью и пустотой, но нарастающим ощущением эйфории, первой нотой осознанного удовлетворения. В воздухе присутствовали удивительные запахи рынка и моря. Пока Юджин шел по мостовой под гофрированными жестяными навесами пакгаузов и складов, на него разом навалились сотни запахов богатой, плодородной земли: чистая, резкая острота тонкой упаковочной древесины; цитрусовая ностальгия апельсинов, лимонов и грейпфрутов; вони разлагающейся капусты и месива гниющих фруктов. Был там также грубый клейкий запах кур, сильный запах холодной рыбы и устриц и живая влажная чистота запахов сада: салат-латук, капуста, молодой картофель, чья тонкая шкурка испачкана свежей землей, пряная жесткость упакованного сельдерея и, наконец, дыни — спелые золотистые дыни, лежащие в душистой соломе. И еще теплые дары тропиков: бананы, ананасы и авокадо.

Тонкий и изысканный запах весны придавал всем этим ароматам новую и восхитительную энергию; он извлекал деготь из мостовых, медленно вытаскивал из древних пакгаузов тонкий сжатый аромат прошедших восьмидесяти лет: душистые сосновые запахи упаковочных ящиков, запах клейкого компоста, скопившийся за полвека и густо испятнавший доски старых складов, запахи бечевки, дегтя, скипидара и пеньки, а еще густой патоки, женьшеня, специй, сложенных в стопки старых мешков. Сильный аромат кофе — коричневый, душный, пикантный, торжествующе свежий и чистый; запах овса, увязанного в тюки сена, отрубей, ящиков с яйцами, сыра и масла; и особенно запах мяса: замороженной говядины, скользкой свинины и телятины, мозгов и печени, почек и вырезки, рубца и подгрудка; мяса сырого и приготовленного, поскольку в этих изрядно закопченных кварталах в верхних этажах домов были комнаты, где мясники жили рядом с булочниками, банкирами, брокерами и выпускниками Гарварда, жадно пожиравшими толстые куски самого лучшего и нежнейшего мяса, горячий хлеб и крупные картофелины в мундире.

И к тому же там всегда было море. В прокопченных кварталах, помнящих о времени и деньгах, постройки спускались к докам, и здесь всегда было море, а земля под ногами — лишь искусственная насыпь. Одинокий грузовик скатится с грохотом по унылым булыжникам и выскочит на улицу, что бежит вдоль пристани, мимо закопченных маленьких магазинчиков, продающих одежду, и забегаловок, многочисленных караванов грузовых фургонов, раскрытых и пустых, пахнущих теплой видавшей виды внутренностью кузова, и запахами ободьев и осей, проехавших огромные расстояния.

У самой кромки воды были огромные причалы и склады, спокойные и мощные теперь, когда закончилась работа: гигантские, закоченевшие в своем безобразии, но еще тронутые той мощной красотой, что сопровождает любую огромную работу и движение; они были тем, чем были, они были построены без украшений, для той службы, которую они выполняли, их огромные кирпичные стены вздымались подобно утесам, они были пронизаны рельсами и могли поглотить огромные поезда; и теперь, когда дневная работа сделана, они дышали как усталые, но вполне живые существа. Одинокие шаги отдавались далеким и гулким эхом в их задумчивых глубинах, где угасало дребезжание последнего грузовика, голос одного из рабочих произнес: «Спокойной ночи». И затем воцарилась спокойная и волшебная тишина.

И к тому же там было море, море таинственное и прекрасное, каким оно бывает тогда, когда встречается в гавани с сушей; море, которое приносит в волнении и избытке приливов особый аромат земли; море, которое качалось и плескалось у свай, укутанных тиной; море, которое переплетено длинными веревками пенных водорослей; море, которое приносит выбеленное дерево и вонь разложения, исходящую от мергеля и ракушек. Здесь было море и большие корабли, грузовые суда, рыболовные шхуны; чистенькие белые суденышки, совершающие обычно ночные круизы до Нью-Йорка, стояли рядком притихшие, но готовые пуститься в путь: сверканье ярких фонарей, блестящая медь, манящие салоны — знаки веселья и богатства в темных водах, шанс любви и бархатная изнанка темных приливов. Вид всех