Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

конечно, предполагали энергичное и расчетливое вовлечение в общественную жизнь: дискуссии друг с другом, взаимосвязь умов и так далее, и прежде всего то, что называлось «обменом идеями», чаще всего оказывалось лишь обменом чужими идеями — обо всем таком часто упоминалось; это очень ценилось как одна из главных выгод учебного курса.

Очевидно, что писать можно везде. Но где еще можно писать, получая постоянный стимул от других пишущих людей? Где еще можно научиться на чужих ошибках, как не перед серьезным, критически настроенным форумом художников? Они были довольны этим — они получали то, что желали. Но недостаток тепла, отсутствие внутреннего излучения, которого не было в фундаментальной структуре их жизни, да и которое не было никогда желанным, — вот что наполняло его ужасом и бессильной яростью.

Критическое чувство в нем едва ли еще шевелилось, идея усомниться в авторитете и положении не приходила в голову.

Он столкнулся с одной из старейших, одной из наиболее мучительных для творческого ума проблем духа, а именно поиском стандартов вкуса. В семнадцать лет он, как самоуверенный невежда, торжественно отрицал Бога, но не мог отрицать Роберта Браунинга[13]. Ему прежде не приходило в голову, что на свете может существовать какая-нибудь беспрекословно прекрасная вещь, по поводу красоты которой просвещенное общество мира может не иметь согласия. Все, конечно, знали, что «Король Лир» — одна из величайших когда-либо написанных пьес. Только он начал понимать, что отнюдь не каждый разделяет эту точку зрения.

И теперь впервые он начал беспокоиться о том, чтобы быть «современным». В нем жил огромный страх молодого человека не вписаться в самое передовое литературное и артистическое движение. Некоторые из знакомых ему молодых людей писали рассказы, стихи и критические статьи для маленьких периодических изданий, выпускавшихся небольшими обществами знатоков литературы. Они награждали большинство признанных знаменитостей несколькими хорошо подобранными презрительными словами и замещали эти фигуры туманными именами из собственного окружения, которые, как они заверяли, станут важными людьми в будущем.

Впервые он услышал определение «средневикторианский» как оскорбительное. Каково было его значение — он понятия не имел. Стивенсон, который был для него не более чем автором детских книг, которые он читал в детстве с интересом и удовольствием, тоже был символом чего-то смутного, но чудовищно пагубного.

Но он сразу понял, что высказывать сомнения в таких суждениях — значит, клеймить себя позором в глазах такой группы; он интуитивно понял, что их жаргон формировал схему, по которой их можно было узнать и определить; и что для молодого человека было невыносимым позором — оказаться в прежней «отжившей схеме». Это в их глазах было знаком интеллектуального развития, прямо как в философии уверенность недоучки в том, что Бог — это бородатый старик, навлекает насмешки и презрение на такого философа. Однако же вера в то, что Бог есть безбожный океан, или всепроникающая и всеохватывающая субстанция, или какая другая столь же наивная и экстраординарная идея, рассматривается как верный признак дерзкого озарения. Таким образом, часто случается, когда кто-нибудь считает, что преодолел пределы своей жизни, разорвал узы и вышел в более широкое пространство, оказывается, что он всего лишь сменил новый предрассудок на старый, отказался от прекрасного мифа ради безобразного.

Молодые люди в классе профессора Хэтчера жалели многое и многих.

— Барри[14]? — начал мистер Сковилл, элегантный и богатый молодой бездельник из Филадельфии, который, по собственному признанию, большую часть жизни провел во Франции. — Барри? — печально продолжал он, словно отвечая на вопрос. На мгновение он затянулся сигаретой, затем поднял грустный, томный взгляд. — Мне жаль, я не могу его читать. Я пытался, но это просто невозможно.

Они рассмеялись с превеликим удовольствием.

— Жалость, какая жалость, — томно заметил Фрэнсис Старвик, эффектно используя свою уловку произносить определенные слова с некоей усталостью, придававшей им оттенок печальной окончательности, усталой вдумчивости того, что он сказал. Он повернулся, чтобы уйти.

— Но… но… но… как… как… как интересно! Почему так, Фрэнк? — спросил Хью Додд со своей сбивчивой горячностью. Он глубоко уважал критические способности Старвика.

— Почему — что? — спросил Старвик своим курьезно-чопорным тоном, напуская на себя томную усталость.

— Почему такая жалость к Барри? — Додд свел вместе свои густые брови, нахмурившись от усердия, произнося эти слова.

— Потому что, — ответил оценщик ценностей, готовясь уйти, с женским усердием укладывая пышные складки своего голубого шелкового шарфа, — этот человек действительно что-то когда-то представлял собою. Правда. В нем было нечто странное и преследующее — гений кельта. — Медленно взмахнув тростью, остро и болезненно сознавая, что на него смотрят, с мучительной скованностью, лежавшей в основе его характера, он прошагал по двору, суровый и очаровательный на фоне шершавого белого снега и холодных ветвей унылой зимы.

— Понимаете… понимаете… понимаете… это очень интересно, — сказал Додд, не отступая от своих слов. — Я… я… я… никогда не думал об этом ТАК.

— Барри, — процедил Вуд, слагатель эпиграмм, — это конфетка, плывущая по волнам патоки.

Смех.

Он всегда составлял эпиграммы; его лицо имело мрачный оттенок, губы иронически кривились, глаза сулили сатирическое остроумие. Он казался очень едкой и насмешливой личностью; но, к сожалению, он был лишен чувства юмора. Хотя они полагали, что оно у него есть. Ни один человек с таким лицом не может не быть хотя бы остроумным.

У него было что сказать по любому поводу. Он обнаружил, что манера поведения может сойти за остроумие. Если он говорил о недостатках Шоу как драматурга, он мог сказать:

— Но, в конце концов, если кто-то тратится на такое, почему бы не показывать слайд-шоу на лекциях?

Так он стал известен не просто как тонкий психолог, но и как остроумный и злой на язык человек.

— Голсуорси когда-то написал что-то похожее на пьесу, — заметил кто-то. — В его «Справедливости» были неплохие моменты.

— Да. Да. — сказал Додд, напряженно следя за своей речью. — «Справедливость» — там были некоторые интересные моменты. Это… это… это… Жаль, правда? — Говоря эти слова, он напряженно хмурился. В его голосе звучало искреннее сожаление, поскольку он был в душе филантропом.

Когда они расходились, кто-то заметил, что Шоу мог бы стать драматургом, если бы он знал хоть что-то о том, как надо писать пьесы.

— Но он так устаревает — как он устаревает! — заметил Сковилл.

— Эти ранние пьесы…

— Точно, — согласился Вуд. — Почти средневикторианские. Шоу — пророк, предсказывающий назад.

И они разошлись маленькими группами.

XI

Чтобы добраться до своего «офиса», как называл Баском Пентленд свою крохотную клетушку, в которой он работал и принимал посетителей, старику приходилось пересекать внутреннюю комнату