Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

этой книге ценность: он ощутил странное и приятное возбуждение и сразу же загорелся желанием ее прочесть. Более того, каким-то непонятным образом он понял сразу же, как Старвик повернулся к нему, что он отдает, а не дает на время ему эту книгу; и это действие тоже сразу же придало ему царственность и щедрость. Так было со всем, что делал Старвик: все, к чему он прикасался, тут же наполнялось жизнью, изяществом и радостью; он обладал несравненной, покоряющей силой — даром Мидаса обращать все в золото радости; силой, с которой слишком тяжело совладать человеку; силой, которая будет служить смерти, а не жизни, которая распространяет разложение вместо здоровья и которая в конце концов обратится против хозяина и уничтожит его.

Позже, когда оба молодых человека покинули квартиру и вышли на улицу, это чувство ускорения жизни, это живое возбуждение и предвкушение, которым Старвик каким-то образом наделял все, что он делал и отдавал всем, кого знал и любил, стало постоянным. Стоял красивый ясный вечер начала октября, в воздухе была разлита свежесть и еле уловимый запах дыма; студенты быстро шли по улицам, в одиночку или группами по двое-трое, свет мягко горел в окнах книжных магазинов, аптек и табачных лавок близ Гарвард-сквер, а из окон огромной библиотеки и старых домов на Гарвард-ярд лился свет — мягкий, богатый, густо-золотой — в обрамлении старого красного кирпича.

И все эти вещи — живые, волнующие, чудно и приятно шевелящиеся — получали от присутствия Старвика странное усиление, покуда у Юджина Ганта не возникло впечатление не только резкого, растущего, необъяснимого восторга, но могущества и богатства — чувство триумфа, словно перед ним раскинулись все золотые нехоженые просторы мира, которые он должен исследовать, которыми он должен овладеть и делать все, что захочет, — самая успешная и счастливая жизнь, которую только знает человек.

Старвик зашел в табачную лавку, чтобы получить деньги по чеку, и вся лавочка с ее острым запахом дорогого табака, ее праздными студентами, ее атмосферой лени и удовольствия, стала роскошной, богатой, восхитительной, как никогда прежде.

И позже, когда оба юноши вошли в «Кок-хауз-таверн», все эти чопорные и чистые комнатки старого дома, чистые накрахмаленные передники официанток и белоснежные скатерти, хорошая еда и несколько привлекательных девушек распространенного в Новой Англии типа — все это получило более высокую ценность. Он ощутил приятное предвкушение и чувство безграничного богатства просто от того, что Старвик был здесь и заказывал ужин, придавая всему вокруг себя ощущение изобилия и легкости и безмятежной радости своею волшебной личностью, магическим прикосновением, немедленно передающимся всему на свете.

Во время трапезы ощущение скованности между двумя юношами не уменьшалось, но постоянно росло. Безупречная холодность Старвика — на самом деле броня отчаянно робкого человека, его чопорный тон со странным и раздражающим акцентом, хирургическая точность его вопросов о происхождении, опытности и учености Юджина обостряла растущий протест в душе последнего и заставляла насторожиться. Более того, не выдав никакой информации о себе — прежде всего, его полная скрытность касательно его связи с профессором Хэтчером и причины его краткого и скупого приглашения на ужин, все это теперь начинало тяготить душу собеседника. Ему чудилась в этой холодной скрытности нарочитая надменность. Он начинал ощущать угрюмое раздражение из-за таинственного поведения. И позже тем же вечером, когда молодые люди расставались, простились они холодно и формально. Скованно раскланялись, холодно пожали руки и разошлись. Прошло несколько месяцев, прежде чем Юджин вновь заговорил со Старвиком, и за это время он думал о нем со все большей обидой, почти с неприязнью.

IX

Первое столкновение с городом ошеломило его тяжким внезапным ударом, и теперь, как пловец, застигнутый бешеным штормом, он отчаянно барахтался в нескончаемом потоке лиц в поисках единственного знакомого — и вдруг вспомнил о дяде Баскоме. Когда мать с казала ему, что он должен как можно быстрее повидать дядю с его семьей, он автоматически кивнул и пробормотал несколько небрежных слов, что, да, посетит, но его ум и сердце были тогда настолько заняты сияющим видением города и всего волшебства, которое, как он был уверен, он там найдет, что ему никогда серьезно не приходила в голову мысль, что он вдруг с такой охотой обратится к старику за компанией и помощью.

Но теперь, через день после приезда в город, он вдруг поймал себя на том, что лихорадочно листает страницы телефонного справочника в поисках адреса дяди, он нашел его. Знакомые слова «Баском Пентленд» смотрели с густозапечатанной страницы с ошеломляющим накалом, и через мгновение он услышал себя, разговаривающим по телефону с кем-то озадаченным, чей любопытствующий голос доносился до него с неестественной отдаленностью, словно с другой планеты — и вдруг это громогласное словесное узнавание — слова, чья неестественность возвращалась теперь к нему жгучей вспышкой воспоминаний, хотя он не слышал голоса своего дяди восемь лет, тогда Юджину было всего двенадцать.

— О, привет, привет, привет! — слабо прокричал неестественный голос. — Как ты, мальчик мой, как ты, как ты? Надо же! — воскликнул этот голос, вдруг комически обретя будничный тон. — Я только утром получил письмо от твоей матери. Она пишет, что ты приезжаешь… Я ждал тебя.

— Я могу зайти к вам, дядя Баском?

— Да конечно, конечно, конечно! — провопил сразу же в ответ горячий голос. — Приезжай сразу же, мой мальчик, конечно! Конечно, конечно, конечно! И сразу же, мальчик мой! — голос стал опять стал слабым, но в нем появились менторские нотки.

Юджин прямо слышал, как его дядя облизывает свои большие жесткие губы с педантичным удовольствием, произнося следующие слова:

— Поскольку ты молод и один в этом огромном городе, я дам тебе краткие и, думаю, довольно четкие указания, — снова Баском облизнул губы прямо-таки с ощутимым удовольствием, произнося эти очаровательные слова, — по поводу твоего маршрута.

Радость, с которой он облизнул губы при этих словах была почти непристойно очевидна, и начал с въедливой дотошностью излагать лабиринт указаний, пока даже его не удовлетворило вызванное им смятение. Затем он попрощался, взяв с племянника слово, что тот немедленно приедет. Вот так после восьми лет разлуки Юджин снова встретился с дядей.

Старик почти не изменился. Он был из той породы людей, которые почти не меняются десятилетиями; в волосах прибавилось седины, поджарая жилистость высокой сутулой фигуры стала, возможно, более выраженной, его эксцентричная манера разговора — чуть более подчеркнутой — и всё. В манере одеваться, в речи, поведении и внешнем виде он остался на удивление таким же, каким племянник видел его