Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

этих людей текущих платежей, дядюшка Баском возвращался домой в исступлении радости, громогласно перечисляя всем, кто был вынужден это выслушивать, достоинства евреев, бельгийцев, ирландцев, швейцарцев или греков.

— Лучший народ в мире! Никаких сомнений! — последние слова были его любимым восклицанием и в момент оплаты, и в минуту осуждения.

Ибо он любил их, когда они ему платили. Часто по воскресеньям они приезжали с платой, топали по замерзшей земле или плотно утоптанному снегу по улицам с рядами грязных серых домов в пригороде, где он жил. Они приходили к этой унылой пустоши, эти смуглые чада десятка рас, одетые в толстые приличные черные костюмы, в которых беднота ходит платить долги или на похороны. Они приближались по голой земле, суровой сухой почве, изборожденной грудами ржавого железа и хлама, проходили флегматично под сплошным дощатым забором кирпичного завода, хрустя по переулкам грязным разъезженным льдом, минуя серые закопченные фасады деревянных домов, которые в своем окоченелом, покинутом и невыразимом уродстве словно бы являли собой окончательное и полнейшее выражение архитектуры усталости, стерильности и ужаса, такое всеобъемлющее в своей полной покинутости, что казалось, будто страдающая и недостойная душа человеческая должна зачахнуть и скончаться, в конце концов, перед ними, сраженная, отупевшая и задушенная, не имея языка, чтобы выразить проклятие, некогда пылавшее в ней.

В конце концов, они останавливались перед маленьким домом старика — одним из многих маленьких домов на этой улице, которые он построил на пустой и плоской земле пригорода и которому высокопарно присвоил свое имя — «Пентлендские высоты», хотя единственными высотами на всей этой серой пустоши было почти незаметное возвышение в полумиле отсюда. И шли они вдоль всей улицы, которую он построил, этих маленьких домиков, кривых, но крепких и выносливых, которые словно бы врылись, как кроты, ради тепла, в уродливую каменистую землю, на которой они были построены, чтобы укрыться и упрямо сгрудиться под этим огромным жутким одиночеством северных небес с его морозным блеклым солнечным светом, его яростными обрывками и клочьями зимнего багрянца, его грубой и дикой суровостью. А затем, стискивая свои липкие комочки денег, словно понимая, что любую награду под этими яростными и жестокими небесами приходится болезненно и ежеминутно вырывать у каменистой земли, они входили, чтобы заплатить Баскому. Он выходил к ним из недр погреба, ругаясь, бормоча и хлопая дверьми; он выходил к ним, провозглашая приветствия, в застегнутом до самого подбородка вязаном джемпере, обтрепанном и выцветшем, угловатый, сутулый и замерзший, упирая в бока огромные руки. Затем они ждали, скованно, неуклюже, теребя в руках свои шляпы, пока с бесконечными ужимками и гримасами, с поджиманием губ он корябал им расписки — их частичное освобождение от долгов и трудов, еще один тяжелый шаг к свободе владения собственностью.

Наконец, рассовав по карманам их деньги и закончив труды, он не позволял им уйти сразу; он настоятельным громогласным зовом приглашал их остаться, предлагал им длинные тощие сигары, и они неловко садились на краешек стула, робко и молча взирая на него, пока он громко задавал вопросы, отпускал замечания и восторженно восхвалял их.

— Ну, дорогой мой сэр! — кричал он греку Макропулосу. — У вас великое прошлое, история, которой гордился бы любой народ!

— Да-да, — с готовностью кивал Макропулос. — Болошая хистория!

— Греческие острова, острова Греции! — вопиял старик. — Где пламенная Сафо любила и пела… (Пф! пф! пф! пф! пф!)

— Да-да, — опять отвечал Макропулос, добродушно кивая, но озадаченно морща низкий нависающий лоб. — Верно! Вы правы.

— О, дорогой мой сэр! — кричал дядюшка Баском. — Это мечта моей жизни — посетить эти священные места, постоять на рассвете на Акрополе, узреть славу былой Греции, увидеть величественные руины благороднейшей из античных ци-ви-ли-за-ций!

Впервые темный румянец — румянец уязвленного патриотизма начал разгораться на смугло-желтых щеках мистера Макропулоса: его манеры стали тяжелыми и горячими, и он сказал со страстной убежденностью:

— Нет-нет-нет! Никакие руины! Цего это вы вздумали! Атены — отлисиный город! У нас миллион жилитсов! — Он поискал слово, затем неопределенно сложил свои волосатые лапищи. — Понимаете? Болосо-о-о-ой! О, да-а! — слащаво, с улыбкой добавил он. — Все хоросцо! У нас все хоросцо, как у вас тут! Понимаете? — сказал он, мучительно силясь быть убедительным. — Все за-ме-циа-тель-но! Не старый! Нет-нет-нет! — восклицал он с нарастающим возмущением. — Новый! Как здесь! Хо-ро-сцо! Хоросцо и дёсево — все! Болосой новый дом, кухонный лифт, просто лифт — все цто пожелаете! О, хоросцо! — страстно говорил он. — И сколько, думаете стоит? Пиатнатсат долларов в месяц! Да-да! — кивал он со смуглой горячностью. — Я не обманываю!

— Лучший народ на земле! — восклицал дядя Баском с видом полной убежденности и удовлетворенности. — Никаких сомнений! — и он подталкивал посетителя к дверям, и возглашал «прощай» в жуткую пустоту под яростными небесами.

Тем временем тетя Луиза, хотя и ни слова не слышала из этого разговора, ибо она прислушивалась только когда слышала специфическую речь дядюшки Баскома, постоянно издавала тихий смех, прерываемый на мгновение легкими ахами, когда она склонялась над своими кастрюльками и сковородками, останавливаясь порой, словно чтобы послушать, а затем снова смеясь под нос, покачивая головой в сочувственном смехе, который снова поднимался до пика легкого безумного кудахтанья, когда она чистила сковородку, — после сорока пяти лет, прожитых с ним, она незаметно сделалась сумасшедшей и уже не понимала, или ей было все равно, шел ли разговор сейчас или являлся эхом давно умолкнувших голосов былого.

Она снова замирала, чтобы послушать, радостно поднимая птичье личико с каким-то безумным вниманием, когда хлопала дверь, и он, что-то бормоча, топал назад в дом, сосредоточившись на тайных замыслах собственной жизни, таких же далеких от нее, как если бы каждый из них жил на отдельной планете, хотя их дом был совсем небольшим.

Такова была история старика. Его жизнь взросла на пустоши из погребенного прошлого, из утраченной Америки. Могучая тайна былых событий и мгновений окутывала его, и магический свет темных времен озарял его.

Как все люди в этой стране, он был странствующим изгнанником на бессмертной земле. Как и все мы, он не имел дома, и куда везли его огромные колеса, там и был его дом.

Пока старик и его племянник разговаривали, тетя Луиза готовила на кухне еду. Маятниковую дверь, через которую блюда подавались в гостиную, она держала открытой, чтобы слушать, что там творится. И пока они ждали, дядюшка Баском рассказывал юноше о разных вещах, основываясь на литературе, которую некогда знал от корки до корки, — о поэтике Ветхого Завета, философии Гегеля, Карлайла и Мэтью Арнольда, которого боготворил, или о каких-нибудь вопросах, вычитанных в ежедневных