Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

с ними одной жизнью. Он вспомнил теперь сородичей своей жены! — они топали по дороге Карлайл-пайк первым горячим утром июля по пути к Геттисбергу. Он стоял рядом со своим вторым старшим братом Джайлом у пыльной дороги, по которой они шли.

И он мог видеть их прямо сейчас, не как смутные, забытые призрачные фигуры темного прошлого, какими их рисуют в книгах; он видел их, слышал их, узнавал их снова, как если бы они шли в своих бесформенных тряпках, которые служили им униформой, с босыми ногами, замотанными тряпьем, с длинными спутанными волосами, иногда прикрытыми цилиндрами, которые они сперли в магазинах.

«Господи! — подумал старик, быстро облизнув огромный большой палец, слегка усмехаясь и качая головой. — Что за банда пугал! Никогда в жизни такого не видел! Сущие бродяги, если вообще там был хоть один настоящий бродяга… И храбрейшие из храбрых, лучшие солдаты, которые только жили на свете! — его разум взлетел на приливной волне краснобайства. — Все ветераны, прошедшие через самые кровавые сражения войны, они не знали слова „страх“, и они прошли бы долиной смертной тени, вошли бы в жерло ада по слову своего командира!»

Его разум снова ожил, теперь он работал на полную мощность; старческий голос окреп и возвысился, огромные руки размахивали; холодно-серые, беспокойные глаза лихорадочно озирали всё вокруг — и всё снова начало оживать перед ним. Он вспомнил, как они с Джайлом стояли у дороги, два босых сельских паренька тринадцати и пятнадцати лет, и как мятежники останавливались и подшучивали над стоящими у дороги подростками. Один крикнул Джайлу. «Эй, янки! Лучше прячься! Джеб Стюарт[8] за тобой придет!» И Джайл, старший, более нахальный, более уверенный, чем он, более горячий, упрямый, яростный и фанатичный, тут же ответил: «Он придет за тобой, когда мы с вами покончим!» Так сказал Джайл, и мятежники взвыли от смеха, хлопая себя по бедрам в лохмотьях, крича своему удрученному, ухмыляющемуся соратнику: «Бог все видит! Теперь-то ты заткнешься! Господь вовремя поставил его на твоем пути!» И он стоял рядом с братом, глядя, слушая, заново переживая эту странную встречу с племенем Пентлендов, это незабываемое чудо случайной встречи. Ибо среди этих оборванцев он впервые увидел дядю своей жены, пророка Бахуса Пентленда, и он слышал его, видел его тем жарким утром и не мог позабыть его, хотя лишь через двадцать лет, после многих странных поворотов дороги судьбы и скитаний, он снова увидел этого человека и узнал его имя, соединив эти две половины предреченной встречи.

Да, был в тот день среди этих ужасных горцев, которые шли по пыльной дороге, останавливались, и говорили, и ждали на солнцепеке, один, чей облик он никак не мог потом забыть — один, чье полное, румяное лицо и спокойные глаза всегда светились улыбкой идиота и благостной святости, чье могучее мясистое тело издавало такой запах, что и козел бы устыдился, и которого в момент той встречи его товарищи, подначивая, называли «Вонючий Иисус». Да, он был там тем утром, Бахус Пентленд, обреченный и избранный Господом, сверхъестественно появлявшийся на дорогах в преддверии ночи, предвестник смерти, пророк, все время нараспев провозглашавший Армагеддон и пришествие Господа. И впервые он заговорил перед двумя завороженными пареньками, завел речь с богатым, тягучим, маслянистым акцентом обреченных и торжествующих Пентлендов.

Южане подошли, они остановились в пыли перед двумя братьями, их бесстыжие языки насмехались и дразнили, но этот человек Божий, этот пророк Бахус Пентленд был прекрасен и неуязвим для их неверия, и он заговорил нараспев с идиотски-блаженной улыбкой, изрекая свои блаженные пророчества о конце смертей и войны и вечном мире.

— Оно грядет! — кричал пророк, невинно улыбаясь своей безгрешной улыбкой. — Оно грядет! По моим расчетам великий день почти настал! О, он грядет, парни! — радостно провозглашал он нараспев. — Царство Христово близко! Мы ныне идем в долину Армагеддона!

— Черт, Бак! — процедил один с медленной недоверчивой улыбкой. — Ты сказал то же самое после Чанселорсвилля[9], и все, что я с тех пор получил, — картечь в задницу! — И остальные стали хлопать себя по бедрам в лохмотьях и хохотать.

— Оно грядет! — воскликнул Бахус, коротко подмигнув, его ангельская улыбка осталась нетронутой, неоскверненной их издевательствами. — Он придет судить и приказывать, прежде чем закончится неделя, установит Царствие Свое и разделит нас, как было предсказано: агнцы по правую руку Его, а козлища — по левую.

— И на какой стороне окажешься ты, Бак, когда это начнется? — протянул кто-то с коварной невинностью. — На стороне агнцев или козлищ?

— О, — радостно, с ангельской улыбкой вскричал Бахус, — я буду на стороне агнцев, брат, среди избранных Господом!

— Тогда, Бак, — медленно проговорил тот, — тебе бы надо пахнуть получше, чем сейчас, и поскорее, потому как, если Господь начнет отделять впотьмах, Бак, Он поставит тебя туда, куда не надо — к козлищам! — И жаркий тяжелый воздух зазвенел от их раскатистого хохота. Затем прозвучало какое-то слово, был отдан приказ, и оборванцы снова побрели вперед, и их не стало.

Теперь все развеялось как легкий дымок, эта мгновенная картинка из угасающей памяти, и он не смог бы уже сказать о ней, говорить о ней, найти слово для нее — но, будучи мальчиком в своей ушедшей юности, он видел себя сидящим за круглым обеденным столом вместе с остальными. Он видел серо-стальные, беспокойные, несчастные глаза мальчика, его странное, худое, внимательное лицо, напоминавшее ящерицу, его невероятно тонкий, похожий на клинок нос, когда он ждал в тишине, беспокойно глядя на остальных своими глубокими, самыми несчастными глазами. В старости он будто стал соглядатаем самой судьбы, он заглядывал под крыши миллионов маленьких домиков повсюду, и взирал на освещенное звездами поле битвы, погруженное в тишину и исполненное тайной смерти.

Он был словно свидетелем тайных сплетений темного случая, который связывает миллионы наших жизней со странной целью, которой мы не знаем. Он думал о тех убитых и раненных на поле боя, чьи жизни прошли так близко с его собственной, о своем раненом брате, о раненом чужаке, которого по воле волшебного случая он увидел в тот день, которого не мог забыть, и чья жизнь, чье племя в глубокой бездне и по тайной причине темного времени однажды переплетется с его собственной жизнью.

О, он не мог найти ни слова, ни произнести фразу, но в нем словно были жизни не только этих людей, но и миллионов других, чьи темные судьбы были также определены, переплетены, и за пределами их видения или понимания предрешены и сделаны неизбежными в темной предназначенности