Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

И вот когда он сидел там, тупо и дряхло глядя на город, мирно положив свои огромные волосатые руки на подлокотники, открылась дверь. И двое его сыновей вышли на балкон.

— П-п-привет, папа, — пропел Люк своим густым заикающимся голосом. — Н-н-ну, думаю, м-м-мы зашли на м-м-минутку, ч-ч-чтобы Джин п-п-попрощался с т-т-тобой. — Он нервно добавил шепотом младшему брату: — Я ду-думаю, н-н-на тв-воем месте я бы сделал э-э-это покороче и посуше. Н-н-не говори н-н-ничего, что б-б-бы вз-взволновало его, п-п-просто скажи: п-п-пока.

— Привет, сынок, — сказал Гант тихим и тусклым голосом, глядя на них. На миг его огромная рука сжала руку Юджина, и он произнес: — Куда едешь?

— О-о-он е-е-едет в Норф… нет… в-в-в Г-гарвард, папа.

— Будь хорошим мальчиком, сын, — ласково сказал Гант. — Старайся изо всех сил. Если что будет нужно — скажи матери, — сказал он устало и безразлично и снова обратил свои мертвые глаза на город.

— О… о-он х-х-хотел с-с-сказать тебе…

— О господи… я не хочу об этом слышать, — начал поскуливать, шмыгая, Гант. — Почему все должно быть на мне… старом больном человеке?.. Если ему что-то надо, пусть попросит у матери… это страшно, это ужасно, жестоко так беспокоить больного человека! — Он раздражительно всхлипнул, и его подбородок, поросший жесткой щетиной, задрожал и затрясся, как у хнычущего ребенка.

— Я… я думаю, он просто х-х-хочет сказать д-д-до свидания… Джин… с-с-с-скажи это сейчас, скорее как можешь: он с-с-сегодня н-н-неваж-ж-жно с-с-себя ч-ч-чувствует.

— До свидания, папа, — сказал юноша и, склонившись, взял огромную правую руку отца.

— До свидания, сынок, — сказал Гант все так же тихо, поднимая на него взгляд. Он подставил свои седые усы, и юноша коротко поцеловал его, чувствуя, как жесткая щетина царапает его щеку, как всегда.

— Позаботься о себе, сынок, — ласково сказал Гант. — Старайся изо всех сил.

И на мгновение он накрыл руку юноши огромной ладонью и коротким жестом показал на город.

— Мальчиком я жил здесь, — тихо сказал Гант, — пятьдесят лет назад… старый отель Джеффа Стритера, в котором я жил, был вон там, — показал он громадным указательным пальцем. — Я был один в этом огромном городе, таком же, в какой едешь ты — бедный безродный парнишка из села, который приехал учиться подмастерьем камнереза… а приехал я… оттуда!

Когда он говорил эти слова, в нем вспыхнула былая мощь и жизнь, и они влились в голос Ганта, и теперь он твердо показывал огромным пальцем в солнечное марево Севера и Запада.

— Там! — теперь с силой вскричал Гант, и его яркие глаза сияли, когда он глядел в том направлении. — Видишь, сын?.. Пенсильвания… Геттисберг… Мельница Бранта… страна, из которой я приехал — там!.. Я никогда больше ее не увижу, — сказал он. — Я старик и умираю… Эти большие фермы… сады… огромные амбары больше домов… Ты однажды должен, сынок, вернуться гуда и увидеть страну твоего отца… я был там мальчиком, — бормотал старик. — Теперь я стар… Я больше не вернусь… не вернусь… как странно, если подумать об этом, — бормотал он. — Видит Бог!

— Ну-ну, п-п-п-папа, — нервно сказал Люк, — я думаю, раз е-е-ему н-н-н-на поезд, л-л-л-учше н-нам…

— До свидания, сынок, — снова тихо сказал Гант, пожимая руку сыну своей огромной правой рукой. — Будь хорошим мальчиком.

Но пламя жизни, на миг вспыхнувшее в его памяти, уже угасло: он снова был больным стариком, и он отвратил свои мертвые глаза от сына и снова уставился на город.

— До свидания, папа, — сказал Юджин и нерешительно замолк, не зная, что еще сказать. От старика вдруг потянуло отвратительным запахом разложения и смерти, гниющей смертности, и он быстро отвернулся с ужасом в душе, вспомнив славный мужской запах детства и цветущих лет его отца — запах старого просиженного дивана, стульев, гостиной, жаркого огня, прессованного жевательного табака на каминной полке.

Возле двери-ширмы он снова остановился и обернулся на балкон. Его отец сидел так, как он его оставил, среди прочих умирающих стариков — с полуоткрытым ртом, отвисшей нижней челюстью, с мертвыми тусклыми глазами, устремленными на город своей юности в солнечном мареве, с могучими огромными руками на набалдашнике трости.

Внизу, в паутине центра города, Юджин слабо различал полосу железной дороги, видел дым паровоза над сортировочной и, глядя туда, услышал вдалеке тот навязчивый звук и пророчество юности и его жизни: колокол, стук колес, резкий свисток — и поезд. Затем он быстро повернулся и пошел навстречу этому — и всем новым краям, утру и сияющему городу. Его отец на балконе не шевельнулся и не вздрогнул. Он понимал, что никогда больше его не увидит.

Книга вторая. Молодой Фауст

VII

Поезд мчался по бурой осенней земле, мимо мерцающей воды и каменистых побережий, маленьких белых городков, пламенеющих красок и одинокой, трагической и вечной красоты Новой Англии. Это был край, желанный его сердцу, это была темная Елена, вечно горевшая в его крови, — и вот оно, быстрое приближение по октябрьской земле и дым паровоза, тянущийся за ними по воздуху в резком сером воздухе того дня!

Было движение по великой земле, в новые края, в этот зачарованный город, было дымное, слепое и душное приближение к этой древней паутине, старым закопченным волнующим стенам Бостона. Были дома и улицы, пролетавшие мимо в этот день с назойливым странным ощущением знакомости, был могучий локомотив, с выдохом остановившийся, и огромное станционное перекрытие, заполненное дымом и остро пропахшее им, полное медленных вздохов десятков локомотивов, ныне спокойных, как большие коты, была могучая станция с бесконечным мельтешением ее безграничной жизни и всеми этими бормочущими, отдаленными и мощными шумами времени, оставшимися в вечном заточении здесь, на станции, вместе с неким едким гнусавым голосом совсем рядом, который произнес: «Удобное время, но попробуй, если хочешь».

Он видел узкие, кривые, побуревшие от времени улочки Бостона, с их страстным ароматом свежего кофе, затем — зрелище человеческого роя, проходящего миллионноногой нитью, слышал дальний гул и шепот этого великого таинственного города вокруг, сияющие воды залива и бормотание гавани и ее кораблей, слышал обещание славы и тысячи тайн, очаровательных и загадочных женщин, которые ждали его где-то в паутине города.

Он видел неистовые улицы жизни с нескончаемым потоком лиц, эту огромную библиотеку с миллионом книг; среди городского пятичасового вечернего прилива было лишь мгновение — голос, лицо, смуглая цветущая девушка с улыбчивым ртом, которая неуловимо промелькнула на станции Парк-Стрит,