Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

V

На рассвете Юджин внезапно проснулся. Первый свет дня, бледный, серо-белый, струился в окно его купе. Бледно-зеленый свет падал на жесткие белые простыни, лихорадочно сбитые и смятые среди мучительных видений ночи, на горячие подушки и долговязую съежившуюся фигурку юноши, чье смутное отражение уже можно было различить на полированной поверхности верхней полки у него над головой. Снаружи этот дымно-серый свет почти незаметно пробивался сквозь тьму. Воздух теперь был серо-голубым и чуть светился от проблеска дня, и древняя бурая земля только начала проявляться в этом бледном свете. Древняя старая земля медлительно выходила из мрака с тем странным и жутковатым спокойствием, которое всегда приносит с собой первый свет дня.

Земля выступает во всей своей древности и вечности: царственная, торжественная и одинокая, наполняющая сердца людей древним благоговением. Кажется, что она была здесь всегда и, хотя они никогда не видели ее прежде, она им знакома больше, чем лицо матери. И в то же самое время кажется, будто они открыли ее заново, и словно они первые люди на земле, и торжественная радость их открытия не могла бы показаться более странной или более знакомой. Увидев ее, они не ощущают ничего, кроме молчания и восторга в сердцах своих, и они наги, и одиноки, и открыты до самой души, настолько истинные, насколько только может быть истинным человек. Они знали, что умрут, а земля будет вечной. И с этим ощущением радости, благоговения и печали в сердцах они знали, что еще один день миновал, еще один день настал, и что дни человеческие кратки и одиноки.

Древняя земля проплывала мимо них в этом первом чахлом свете дня, и казалось, что это лик самого времени, и шум поезда был шумом тишины. Они были вписаны в классическую картину времени и тишины. Дым паровоза тянулся в воздухе, древняя земля — поле, и лес, и холм, и река, и лес, и поле, и холм пролетали мазками с какой-то неизменной повторяемостью, и поезд продолжал ровно шуметь, и шум его был подобен тишине и вечности, пока не стало казаться, что они зависли в этом образе вечности навсегда — в неподвижном движении, неумолчном молчании, замкнутом полете.

Все шумы, ритмы, звуки и вариации поезда казались частью тех видений, образов, диких криков, ругани, и песен, и неотвязных воспоминаний прошлой ночи, и теперь сам поезд казался нераздельным с этой бесконечной монотонностью тишины, и он ощущал, что этот край теперь завладел его жизнью, что он знал его всегда, и теперь с недоверием и изумлением думал, что вчера — всего лишь вчера — он покинул дом в далеких горах и теперь несется на восток, на север, к морю.

И над границами востока, чистое, лучистое, впервые увиденное в невероятном благоговении нового открытия, приносящего всем нам, как это всегда бывало, первую жизнь, что ведома этой земле, явилось золотое знамя рассвета.

VI

В солнечном свете утра на балконе госпиталя, на высоте пяти пролетов лестницы над землей, сидел призрак умирающего человека, скорбно глядевший на раскинувшийся в солнечном мареве город, который он знал в юности. Он сидел — ржавая скрипучая дверная петля, почти порванная нить жизни, ужасающе опустошенная оболочка из кожи и костей, в которой почти полностью выгнили все ткани и жилы, пожранные и изрешеченные огромным растением рака, прораставшего из его внутренностей и ныне раскинувшего свои фиброзные корни по всем тканям его существа. Все было кончено, все было выедено: лицо стало костистым, как клюв хищной птицы, кожа была чистой, со смертельно-желтым раковым оттенком, и почти нежно прозрачной. Крупный тонкий нос торчал, как острие ножа, и из костистой, скуластой, ящеричьей коробки лица маленькие серо-зеленые глаза взирали устало, надломленно и тупо на огромное пространство города, таявшего вдали в солнечном мареве октября.

Ничего не осталось, кроме его рук. Все остальное в нем было мертво. Но эти огромные руки каменотеса, в котором мышц и костей осталось столько, сколько не успели сожрать болезнь и смерть, казались могучими и живыми, как и прежде. Хотя одна из его рук — правая — давно уже закостенела из-за ревматизма, они ничуть не утратили ни своей мощи, ни своей массивной красоты.

В этих громадных точеных костяшках, в длине и мускулистой толщине его огромных пальцев, которые были в два раза больше, чем у обычных людей, и во всех очертаниях этой руки было нечто от замысла скульптора; она была столь крепкой и пропорциональной, как мраморные руки любви и милосердия, которые этот камнерез так часто высекал на надгробных памятниках.

Так сидел он здесь, без всякого выражения глядя на город, — изнуренная, призрачная тень человека — и в очертаниях этих огромных живых мощных рук (одна из которых лежала с чудовищной пассивной грацией и достоинством на подлокотнике его кресла, а другая сжимала набалдашник трости) было что-то сверхъестественно нелепое, словно большие сильные руки были приделаны к хилой безжизненной фигуре пугала.

Устало и безнадежно этот старый надломленный разум пытался цепляться за странное и горькое чудо жизни, вывести какой-то смысл из этого черного, бессмысленного сплава страданий, радости и боли, этой паутины, что познала все надежды, и радость, и восторги мальчика, неистовство, страсть, опьянение и отчаянное стремление юности, богатство переживаний и реализацию мужчины, а теперь вот привела его к этому роковому и омерзительному концу.

Но этот угасающий, измученный болью разум, эта потускневшая память не могли извлечь ни смысла, ни утешения из своей трагической медитации.

Страна юности этого старика находилась далеко во времени, но лишь теперь волшебные одинокие холмы его жизненного странствия, его родные, его жена и дети казались печальными, одинокими, потерянными и чуждыми ему. Сейчас он вспоминал все места, вещи и людей в стране своей юности, словно вдруг узнал их сразу и навсегда!

О, что это за страна, что за жизнь, что за время — мир юности, возврата которой нет. Какие цвета — зелено-золотые, волшебные, какая богатая растительность и какие сияющие города были в нем! Когда сейчас этот умирающий человек думал о своей тускнеющей жизни, трагические ноты печали и одиночества сразу же исчезали. Все, что он читал в книгах о былых войнах, казалось далеким и затерявшимся в иных временах, но когда он думал о вещах, которые он знал в детстве, они сразу же вставали перед ним, он узнавал их, дышал ими, слушал их, ощущал их, был рядом с ними, жил