Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

— Ну, я пошел спать. Встретимся утром, Джим?

Мужчина с тонким, непроницаемым лицом, усыпанным бледными веснушками, к которому он обращался, оторвался от чтения журнала и сказал резко, довольно холодным, удивленным и отстраненным тоном:

— Что? О да. Спокойной ночи, Уэйд.

Он встал, неторопливо снял очки в роговой оправе с длинного острого носа, аккуратно сложил их и засунул в нагрудный карман пиджака, затем взял лежавший рядом с ним портфель. В это мгновение в курительную вошел какой-то человек в сопровождении Роберта Уивера и еще одного юноши, того же возраста, что и Юджин.

Мужчина, лет тридцати пяти с виду, был высоким поджарым англичанином, уже лысым, с неровными и резкими чертами лица, подстриженными усиками и стойким ярким румянцем пьяницы.

Звали его Джон Хью Уильям Макферсон Марриотт. Он был младшим сыном в древней знатной английской семье и всего год или два как женился на богатой наследнице, Виргинии Уиллетс. Юноше, как и всем людям в поезде, кроме того человека с тонким холодным лицом и длинным носом, этот англичанин был известен только по виду и слухам, его внезапное появление в этой курительной произвело почти тот же эффект, как явление какого-нибудь персонажа из легендарного мира, о котором часто слышат, но которого никто не видел.

Причиной такого ощущения было то, что этот англичанин и его жена жили в огромной усадьбе близ городка, которую построил и оставил ей в наследство отец. Все в городке видели это огромное поместье, раскинувшееся на 90 тысячах акров, видели его фермы, поля, пастбища и леса, его маслобойни, строения и гребни девственных холмов в голубоватой дымке. И, наконец, все они видели издали огромный дом, фронтоны, крышу и шпили громадного каменного сооружения, выстроенного в духе великих шато Франции. Но мало кто бывал внутри или был знаком с людьми, которые там жили.

Поэтому вся жизнь этих счастливцев жителям городка казалась столь же чудесной и замечательной, как и жизнь сказочных героев. И странным образом это огромное поместье определяло всю жизнь городка. Быть частью той жизни, быть допущенным туда, знать людей оттуда — это становилось высшим успехом, величайшим триумфом, который только могли вообразить большинство людей городка. Они не сознавались в этом, но это была правда. Этот великолепный дом и жизнь его обитателей находился в центре городских вожделений.

Англичанин ввалился в курительную как человек, здорово напившийся и привыкший к этому состоянию. Однако, как только он вошел и увидел там других людей, он резко остановился от неожиданности. Через мгновение после изумленного молчания он заговорил с ними, выпалив с грубой и краткой дружелюбностью застенчивого и скрытного человека:

— Привет!.. О, привет!.. Как дела? — он делано улыбался и вдруг с изумлением стал пялиться на подагрическую фигуру старого Флуда, который как раз открыл дверь уборной и, болезненно шаркая, побрел прочь из курительной. Мистер Флуд остановился и ответил ему своим комически-тупым взглядом выпученных глаз на мясистом лице.

Еще через мгновение англичанин взял себя в руки, скривил робкую зубастую улыбку и выпалил Флуду, как и остальным:

— О, привет! Привет! Как поживаете?

— Хорошо поживаю, спасибо! — медленно и хрипло проговорил Флуд после мрачной паузы. — А вы как? — Он продолжал тяжело и тупо пялиться на него.

Но англичанин уже отвернулся. Его лицо и тощая шея мгновенно побагровели от смущения робкого человека. И с тем же видом изумленного откровения он обратился к человеку с длинным тонким носом и бледным веснушчатым лицом, выплевывая слова быстро и приступами, как прежде, но каким-то образом сообщая остальным чувство своей близости и дружбы с этим человеком и об их исключительности.

— О! Это вы, Джим! — говорил он в своей изумленно-взрывной манере. — Где вас черти носили всю ночь? Слушайте! — быстро продолжал он, не дожидаясь ответа. — Не хотите ли зайти выпить со мной перед сном?

Все отчуждение и холодная надменность, характеризовавшие отношение этого человека к своим соседям-пассажирам, тут же исчезли при словах англичанина. В том, как Джим пошел вперед, улыбаясь и панибратски кладя руку на плечо англичанина, было проявление какой-то несдержанности, горячности, почти прилипчивости.

— Конечно же, Хью, — торопливо ответил он. — С удовольствием! Подождите минуточку, — сказал он почти смущенно, — только портфель возьму… Куда же я его положил… О, вот он! — воскликнул он, забирая его и двигаясь к двери вместе со своим спутником. — Я готов. Идемте!

— Хью, Хью! — воскликнул Роберт, который сопровождал англичанина в курительную и о котором тот, видимо, полностью забыл. — Мы встретимся утром, прежде чем вы сойдете?

Слова эти были произнесены глубоким, быстрым, жаждущим внимания голосом, и в тоне и манере юноши, произносившего их, слышалось то же почти подобострастное рвение, что и у старшего.

— А? Что? — испуганно воскликнул англичанин, резко повернувшись и уставившись на обращавшегося к нему юношу. — О! Да, Роберт! Я выхожу в Вашингтоне! Загляни на минутку, если уже проснешься!

Что-то в его тоне ясно и определенно указывало, что компания этого молодого человека нынешним вечером уже нежелательна ему, но юноша энергично и решительно закивал головой, говоря с удовольствием:

— Хорошо! Хорошо! Я зайду! Я приду утром попрощаться!

— Хорошо! — коротко ответил англичанин. — Спокойной ночи! Спокойной ночи! Спокойной ночи! — выдавал он, поворачиваясь по кругу и обращаясь к каждому, демонстрируя свои зубы в улыбке, но, очевидно, не видя никого из них. — О… доброй ночи! — внезапно он остановился и, прежде чем выйти, осклабился и быстро пожал руку другому молодому человеку, словно говоря ему «свободен». Затем, подтолкнув своего спутника вперед сквозь зеленые занавеси, он выскочил с той же резкостью отчаянной робости, и тут же остальные, распрощавшись со всеми, последовали за ним, и трое молодых людей остались в курительной одни. Было уже больше часа ночи. Снаружи взошла луна, заливая темную землю Виргинии призрачным светом. Огромная, залитая лунным светом земля спокойно проплывала мимо в своей неизменной и бесконечной переменчивости, возникая и исчезая на зачарованной сцене, которую создавал поезд своей огромной монотонностью, и эта монотонность сама была ритмом застывшего времени, звуком молчания и вечности.

Какое-то мгновение после ухода взрослых мужчин Роберт сурово и вопросительно смотрел сверху вниз на своего спутника с выражением насмешливой важности, а затем своим быстрым, пылким, глубоким и довольно обаятельным голосом сказал:

— Ну, полковник? Что скажешь? Была ли трава под ее спиной, или сей бесчестный поступок свершился в вашем «хадсон супер сиксе»? Давайте, сэр! Объяснитесь! Вы были трезвы или