Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

полет неистовых дней, пролетающие мимо миллионы лиц, потерянных, забытых, исчезающих как сон? Ветер ли это, что воет над землей, ветер ли это, чей порыв все срывает с места, ветер ли это, что уносит всех людей, как мертвые призраки? Или это единственный багровый лист, что бьется на ветке и вечно будет лететь? Все теряется и ломается на ветру; сухие листья бегут по тропе перед нами в своем быстрокрылом танце смерти, мертвые души летят перед нами, подгоняемые ржавым шорохом, убегая от фурий безумного ветра. И снова приходит октябрь, снова приходит…

Что же это такое — это странное и горькое чудо жизни? Может, это ощущать под конец неистового дня вечернюю тишь, печаль утраты, меркнущий свет, далекие голоса и прерывистые крики и шаги, голоса, музыку, и все утраченное — и что-то шепчущее, огромное и могущественное в воздухе?

И мы бродили по мостовым маленького городка, и познавали дороги пустынной ночи, и слушали стук колес, свисток и звон часов, и лежали во тьме, ожидая, вознося тишине великую молитву нашего неутолимого желания. И мы слышали печальное молчание реки в октябре — и что тут говорить? Вновь пришел октябрь, вновь пришел, и этот мир, эта жизнь, это время более странное, нежели сон.

Не случится ли, что однажды мы очнемся от этого сна времени, от этой хроники дымки, этого странного и горького чуда жизни, в котором кружимся мы и призрачные фигуры? Узнаем снова голос отца на крыльце, цветы, виноградные лозы, низкий яркий круг луны уходящего августа и этот колокол — и вдруг поймем, что мы живы, что мы спали и пробудились, и обнаружим в руках какой-то предмет, такой реальный и ощутимый, некий дар утраченной земли и неведомого мира — как знак, что это не было сном, что мы на самом деле были там? И нечего больше сказать.

Ибо октябрь вернулся снова, странный и одинокий месяц приходит вновь, а ты не вернешься.

Высоко на горе, внизу в долине, глубоко, глубоко в холмах, Бен… Холод, холод, холод.

«Чтобы всегда знать время!»

И вдруг сцена, образы, голоса людей вокруг него снова сфокусировались, и он услышал ритмический стук колес под собой, внешняя сторона часов с хрупкими циферками в его руке пусто и плоско смотрела на него своей надписью. Была одна минута первого, воскресенье, третье октября 1920 года, и он несся сквозь штат Виргинию, и этот мир, эта жизнь, это время были страннее сна.

Поезд на несколько минут остановился в одном из городков Виргинии, и на мгновение люди осознали странную и в то же время небрежную узнаваемость всех тех звуков, вдруг перебивающих ритмическое заклинание времени и памяти, которым околдовывает всех пассажиров путешествие в поезде. Внезапно эти чары развеялись вторжением характерных вещей — звуков и голосов — ощущением мгновенного узнавания, единства с городом, с жизнью, которой они никогда не знали, но которую тут же ощутили как знакомую. Какой-то железнодорожник быстро спустился с платформы и пошел под окнами поезда, временами останавливаясь, чтобы постучать молотком по колесам каждого вагона. Какой-то негр с трудом проволок мимо них тяжелую грохочущую тележку, нагруженную багажом.

И повсюду слышались беспечные голоса железнодорожников — кондукторов, носильщиков, ответственных за перевозку багажа, станционных рабочих, — они перекидывались дружескими приветствиями без удивления, говорили о погоде, работе, планах на будущее и точно так же прощались. Затем ударил колокол, прозвучал свисток, снова медленно запыхтел локомотив, поезд снова двинулся; станция, станционные огни, видения улиц, будоражащее, неотступное, ярко-белое полыхание текстильной фабрики в ночи, последние яркие фонари города проплыли мимо окон вагона. Поезд разогнался до полной скорости, и они снова мчались сквозь тьму по одинокой земле.

Затем один из мужчин в купе, тот политик, который с любопытством рассматривал в окно этот городок и сцену платформы, повернулся к юноше и спросил с небрежным интересом:

— Твой отец сейчас в Балтиморе, так, сынок?

— Да, сэр. В Хопкинсе. С ним Люк.

— Кажется, я читал в газете пару недель назад, что он там, — сказал мужчина с красным лицом.

— Что с ним? — хрипло спросил мистер Флуд, как только переварил информацию. — Он плохо себя чувствует?

Юноша нервно поерзал, прежде чем ответить. Его отец умирал от рака, но почему-то ему казалось невозможным или правильным говорить об этом чужим мужчинам. И он сказал:

— Мне кажется, у него проблемы с почками. Он лег туда на радиевую терапию.

— Это то же, что у Джона Рэнкина было, — поспешно встрял краснолицый. — Что-то с простатой, так? — спросил он.

— Да, сэр, — ответил юноша.

Почему-то он ощутил облегчение и благодарность к этому человеку с красным лицом. Это простое, поспешное и лживое заверение, что у его отца те же «проблемы», что у Джона Рэнкина, словно бы придавали его недугу почтенный статус и лишали рак его фатального, постыдного и гнилостного ужаса.

— Я знаю, что это такое, — говорил краснолицый, уверенно кивая головой. — То же, что и у Джона Рэнкина. У многих мужчин после пятидесяти такое бывает. Джон рассказывал, что он десять лет от такого мучился. Вставал ночью по десять раз. Он ни спать не мог, ни отдохнуть не мог, ничего не мог, кроме как расхаживать взад-вперед. Его так припекло, что от него только кожа да кости остались, стал похоже на ходячий труп. Тогда он поехал туда, ему сделали операцию, и он стал как новенький. Выглядит лучше, чем в последние двадцать лет. Я недавно говорил с ним, и он сказал, что у него вообще ничего не болит и нигде не печет. Сказал, что собирается жить до ста лет, и по его виду понятно, что так и будет, — прямо-таки само здоровье.

— Так что, — он по-дружески обернулся к мальчику, — напомни твоему папе обо мне, когда увидишь его. Скажи, что Фрэнк Кэндлер передает привет.

— А вы что, хорошие друзья? — тяжело спросил мистер Флуд после очередной паузы со своим обычным грубым, терпеливым и в чем-то замечательным любопытством. — Вы хорошо его знаете?

— Кого? Ганта?! — воскликнул мистер Кэндлер с сердечной искренностью политика, что предполагало, будто они были настолько хорошо знакомы, что подобный вопрос его просто изумляет. — Да всю жизнь. Еще с тех пор, как он приехал в Алтамонт… Минуточку, это ведь уже вроде как сорок лет? — задумался мистер Кэндлер. — Нет, чуть меньше. Минутку, — он на мгновение замолчал. — Впервые я увидел твоего отца, — сказал мистер Кэндлер очень медленно и внушительно, хмуро глядя в пространство перед собой, — в октябре 1882-го, и я уверен… я уверен, — с напором