Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

Этот бессловесный механизм из стали, латуни и кожи, казалось, ехал, останавливался, дрыгался, заикался и снова яростно рвался вперед, как будто обладал мозгом и духом, полным мучительного сочувствия тем измученным нервам, которые им управляли. Люк вел машину, напряженно наклонившись вперед, его большие руки вцепились в руль; он сосредоточенно глядел на ленту дороги, разворачивающуюся перед ним, изгибающуюся и поворачивающуюся в сумасшедшем серпантине, непрерывно вьющуюся вверх по склонам и перевалам темных гор. Юджин сидел, продрогший и онемевший, с огромной тяжестью на душе; он засунул руки в карманы, надвинул шляпу на глаза, повыше поднял воротник пальто, спрятав шею. Он посмотрел на брата всего один или два раза. Юджину было видно лицо Люка — вытянувшееся, нахмуренное, освещенное тусклым светом, но когда он попытался заговорить с ним, то не смог. Ощущение гибели, стыда и провала, которое наполнило его душу, казалось настолько позорным и окончательным, что ему было просто нечего сказать. Когда он думал о предстоящей встрече с матерью и сестрой, его сердце наполнялось болью и страхом.

После подъема по склону горы, Люк остановился, так грубо надавив на тормоз, что машина почти вкопалась в шоссе, а по ее остову прошла судорога. Они только что проехали глинистую грунтовую дорогу, которая сворачивала от горной дороги направо и ветка к какой-то ферме и отчетливо заметной парочке огоньков.

Потом, неуверенно оглядываясь на дом, Люк негромко пробормотал почти про себя, засунув руку в волосы своим обычным рассеянным движением;

— Н-н-ну, это, я д-д-думаю, мы могли бы ч-ч-чего-нибудь выпить здесь, ну… если ты хочешь, конечно… Эт-т-то, я знаю старика, который живет там… Он самогонщик… Н-н-ну, что ты думаешь? Не хочешь ост-т-тановитъся? — Однако не получив ответа от младшего, старший брат бросил еще один беспокойный и неопределенный взгляд в сторону дома, запустил пальцы в волосы и снова забормотал про себя: — Н-н-ну, может быть, ты и прав — н-н-наверное, нам надо поскорее попасть домой… Н-н-ну да, я думаю, что мама будет нас ждать, да…

Когда они добрались до города, было уже очень поздно, улицы выглядели совсем по-зимнему — мертвыми и пустынными. Огни горели тускло: время от времени какой-нибудь автомобиль пролетал мимо них, но людей не было видно. Пока они ехали по площади, им показалось, что она практически заморожена в оцепенелом молчании; кучки похожих на луковички уличных фонарей вокруг площади горели жестким холодным светом: ужасной насмешкой над жизнью, пародией на веселье большого города в пустыне, из которой исчезла вся жизнь в результате какого-то мора или стихийного бедствия. Фонтан на площади пульсировал холодными, не подвластными ветру струями; за грязными окнами бара-забегаловки Юджин разглядел в тусклом свете мужчину, который сидел на стуле и пил кофе, и смуглого мускулистого грека, склонившегося над стойкой; он болезненно хмурил лоб с чрезвычайно густыми бровями, углубившись в изучение газеты.

Когда они свернули на улицу, где стоял дом их матери, и быстро понеслись вниз по холму, Люк, тщетно стараясь быть небрежным и скрыть беспокойство и боль, которые ощущала его душа из-за того чувства поражения, неудачи и отчаяния, которые сейчас сквозили в каждом слове и жесте младшего брата, начал говорить с ним нервным, почти умоляющим голосом:

— З-з-знаешь, я д-д-думаю, — начал он, запуская свою крупную руку в волосы, — н-н-ну, я думаю, когда мы вернемся домой, не надо ничего говорить маме… н-н-ну, об этих неприятностях, что произошли с нами в Блэкстоне… Н-н-не надо вообще! — выпалил он. — Ч-ч-честно говорю тебе, не надо! — продолжал он серьезно, с резким тычком затормозив автомобиль перед домом. — Н-н-ну как-то… если бы я был на т-т-воем месте, Джин, я б-б-бы просто забыл о с-с-случившемся… Ведь все уже прошло, и ты только напрасно заставишь м-м-маму беспокоиться, если р-р-расскажешь ей об этом! Ну правда, ведь уже в-в-все закончилось… Н-н-ну… Эти дешевые сукины дети, негры-баптисты из Южной Каролины, чтоб их! Просто восп-п-пользовались возможностью тебя помучить! Так что я бы на твоем месте п-п-просто забыл об этом… Н-н-ну, все уже закончилось… Н-н-ну же… Забудь! — воскликнул он искренне. — Л-л-лично я бы забыл и н-н-никогда не вспоминал об этом снова!

Но младший брат, увидев теплый свет, который горел за задернутыми шторами в гостиной, подался вперед к освещенному квадрату земли, будто больное сердце влекло его туда. На мгновенье из темноты выступило его посуровевшее лицо, он молча покачал головой и мрачно направился в сторону дома.

Он обнаружил мать и сестру сидящими вместе в гостиной перед камином. В следующую секунду, упреждая испуганные слова приветствия, которые уже готовы были сорваться с их уст, он решительно вывалил на них всю историю: как напился, был арестован и попал в тюрьму. Продолжая рассказывать, он смотрел на лицо матери, бледное, серьезное, с нетерпением и любопытством сосредоточенное на нем самом; и ее сильный, решительный, с живой мимикой рот, ее губы, которые она все время поджимала, ее внимательные глаза, которыми она время от времени стреляла в его сторону, как испуганное животное или птица. Она то и дело резко переспрашивала:

— А?.. Что ты сказал?.. Полиция, говоришь?.. Тюрьма? А кто был с тобой, а? Эммет Блейк?.. Уивер?.. Сколько они вкатили тебе штрафа, а?

Тем временем сестра сидела и спокойно слушала, уперев в него отсутствующий взгляд. Хелен задумчиво поглаживала сильной рукой свой большой раздвоенный подбородок, слегка улыбаясь и время от времени уточняя:

— Ах-ха?.. А что Блейк на это сказал?.. И что же ты сказал негру, когда увидел его в камере?.. Ах-ха… Они не обижали тебя, не так ли?.. Они ничего тебе не повредили, когда били тебя?.. Ах-ха… И что же Люк сказал, когда он увидел, как ты на него глядишь через решетку? — она хрипло хихикнула, а затем, взяв его за руку, повернулась к матери и насмешливо-любезным тоном сказала; — И вот он, твой гарвардский мальчик… Что ты теперь думаешь о своем драгоценном ребенке? — Видя мрачное и несчастное выражение на его лице, она рассмеялась высоким, хриплым, насмешливым фальцетом, пихая его в бок большим пальцем. — Ах-ха-ха-хах! Вот наш гарвардский мальчик! Хи-хи-хи! Хи-хи-хи! Вот твой крошечка сыночек, мисс Элиза! — Затем, выпустив руку Юджина и обращаясь к своей матери, она сказала добродушным тоном, в котором явно прослеживалось некое меланхоличное удовлетворение: — Ну, вы все видите, не правда ли?.. Этого достаточно, чтобы показать вам всем, не так ли?.. А ведь