Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

зачем останавливал у аптеки и на заправочной станции, но одно понятно: импульс, который заставил его это сделать, не имел никакого отношения ни к еде, ни к напиткам. Никто из них не был голоден, и у них не было ни нужды, ни желания что-нибудь есть.

Скорее, мотив, который заставил Люка остановиться, был похож на всю его жизнь: такую же беспорядочную, полную беспокойства, состоящую из тысячи поступков, подобных этому. И еще он остановился потому, что эти два жалких маленьких огонька напомнили ему об огромной, одинокой тьме накрывшей землю перед ними, и он вступил в эту тьме с тоской и опасением…

Потому что его душа боялась одиночества и темноты и, как и у всех людей, живущих на этой земле, его душу привлекали к себе маленькие яркие огоньки электрических лампочек — пусть даже это всего лишь непримечательные, похожие на луковички, испускающие жесткий холодный свет фонари на зимних полночных тротуарах маленького городка, которые милостиво сеют страх и одиночество в душах людей… Маленькие, холодные, успокаивающие, рукотворные огоньки, собранные в кучки, словно некие маячки утешения и безопасности, противостоящие тьме, слишком объемной и страшной; противостоящие земле, слишком дикой в своей грубости, безграничности и пустоте, чтобы все это могла выдержать душа и воля человека.

И теперь они с братом как будто снова сдавались на милость этой земле, этой тьме, этому одиночеству. И пока они мчались во тьме, их охватывала (за исключением пульсирующего рычания двигателя маленькой машинки) колоссальная тишина земли и тьмы. Мигающие фары автомобиля вдруг пронзили бесконечную таинственную ночь, которая их окружала, на мгновение разрывали тьму маленькими сияющими пальцами своего света и натыкались на какое-то ускользающее, тайное движение в огромном убежище ночи, где были спрятаны до утра миллионы людей. Иногда мерцающий свет выхватывал из тьмы обшитый досками фасад маленького домика на повороте дороги, но потом домик оставался позади и пропадал в темноте.

Иногда фары освещали коричневую пыльную стерню хлопковых полей, ободранную сосну, одинокую деревянную церквушку, лачуги, хижины, быстро пролетающую мимо извилистую развилку другой дороги, соединяющейся с той, по которой они ехали, мелькающей мимо и уходящей изгибами куда-то в сторону. Примыкающая дорога навсегда пропадала из виду и из их жизней, сразу же оставляя нестерпимую боль воспоминаний, жгучее чувство разочарования от чего-то еще не найденного, но уже потерянного: вот они увидели эту дорогу, но не проехали по ней, а теперь навсегда потеряли из ее виду со всеми ее сюрпризами, тайнами и посулами, которых они не знали, не видали и о которых они никогда не узнают.

И опять же из пространств этой огромной скорбной земли, из безграничной тайны этого ночного материка фары автомобиля его брата на мгновение выхватывали лица, фигуры людей, и они тоже мелькали перед их глазами буквально мгновение, с невыносимой и одинокой краткостью, а затем терялись навсегда. И в этот момент мгновенного расставания и прощания писалась история человеческой судьбы: жизнь его, его брата да и вообще жизни всех людей, живущих на этой земле.

Как-то раз их фары высветили фигуру батрака-негра. Его усталый, запыленный силуэт с шаркающей походкой на мгновение замаячил впереди: скорбный образ, сутулый, в бесформенных тряпках, запачканных красной глиной, и неуклюжих грубых башмаках, покрытых красной пылью дороги, тащился мимо фантастически пустынного ландшафта, мимо бурых хлопковых полей, глины и одинокой сосны. Он настолько был неотъемлемой частью той земли, по которой он шел, что, казалось, был намертво вплавлен в этот пейзаж как символ вечного труда, печали и рока.

Они проехали мимо группы негров, идущих из сельской церкви, и на мгновение увидели их черные лица и яркие белки глаз, пристально глядящие на свет, и тоже навсегда потеряли их из вида; проехали насквозь маленький городок и увидели вдали на его окраине подсвеченное ярким светом пыльное облако, висевшее над уличной ареной бродячего цирка, и услышали печальную музыку, сопровождающую представление, смешанный и сплетенный многоголосый шум, состоящий из воплей зазывал, криков, голосов людей; далекий, слабый, затерянный и скорбный, как сон; потом снова земля: два задних колеса, гремящих и испачканных глиной, какой-то древней повозки, цокающие копыта старой костлявой клячи, которая медленно протопала от центра дороги к обочине, чтобы пропустить их; медленные, пристальные, глупые, полные удивления взгляды молодого деревенского парня и его девушки, которые проходили мимо. И наконец — вечно и навсегда — земля и ничего, кроме земли: печальная, пустынная и одинокая почва хлопковых полей, сырая красная глина и одинокая сосна… Они ехали мимо бесконечных грубых и бесформенных складок и неровностей земли, которые совершенно невозможно запомнить, — вечных, потрясающих, над которыми великие звезды высвечивали небесной азбукой Морзе невозмутимые и непостижимые сообщения, полные бессмертного спокойствия.

И пока они мчались вперед через темноту, Юджин думал о тех сотнях раз, когда его брат ездил по этой дороге ночью в одиночку, яростно устремившись из ниоткуда в никуда; о том, как он летел вперед и звездный свет озарял его насупленные брови и хмурое лицо, и не было ничего, кроме одинокой, скорбной, пустой земли, этой бесконечной красной глины вокруг него; и огромного, безжалостного, пустого неба над ним, наполненного невозмутимым спокойствием. И Юджин задавался вопросом, существовала ли где-нибудь на земле цель всего этого присущего Люку безумия и беспокойства, какая-то конечная точка всех его странствий, обитель покоя и любви? Или его брат был обречен вечно яростно лететь вперед в темноте под этими звездами — забытый, не имеющий ориентиров, рассерженный, — пока огромная и скорбная земля не примет его в свои объятия?

Поездка назад в горы с Люком вышла холодной, темной, мрачной и одинокой — в точности такой, как его собственная больная душа. Глухая ночь настала к тому моменту, когда они достигли подножия гор. Показались звезды, и автомобиль Люка окружили огромные, массивные горы: бесплодные, суровые, выглядящие совсем по-зимнему, и далеко на холмах раздавался рев и свист сумасшедших ветров, одинокая прелюдия к мрачной зиме, разыгрывавшаяся среди голых деревьев. Казалось, что те же пейзажи, что лишь за день или два до того горели всеми пылающими, яркими красками октября и излучали очарование, надежду и радость, теперь самым печальным образом преобразились и приобрели вид скорбного запустения в преддверии наступающей зимы. Земля уже не была красивой и дружелюбной — она стала пустынной мрачной и голой тюрьмой.

Во время этой поездки в горы, в старую Катобу, братья редко заговаривали друг с другом. Люк, который проделывал это темное путешествие в горы тысячу раз — на самом деле, для него эта непрерывная гонка по темным дорогам